Перейти к публикации
Nightmarish Dream
Kenny McKormick

Ночь

Рекомендованные сообщения

Итак, вот я и докатился до собственной фэнтези-повести. :) Правда, фэнтези лишь номинальное, так как тут нет никаких признаков классического фэнтези, как орки, тролли, легионы сил добра и зла, батальные сцены, и т. д. Это скорее квест одного человека в стиле dark fantasy. То есть активно действующий персонаж будет только один, потому и вся книга не предполагается слишком большой.

 

Повесть (а может, роман, это видно будет) навеяна "Стрелком" Стивена Кинга, рассказами Рэя Брэдбери, композициями из SH3 OST и Broken Notes, треками Афекс Твина и Wialenove, а также некоторыми представителями российской поп-музыки (особенно отмечу песни Марины Максимовой, она же МакSим). Но основные идейные вдохновители - постер в комнате Хизер (фильм Un Notte и его слоган), а также клип на песню группы H. I. M. "Wings of a Butterfly". В целом мне хотелось создать героический квест в готическом полотне с уклоном не на действие, а на "амбиентщину", то есть на окружение. Сильно ощущаются СХ-шные корни (особенно СХ3-шные) - собственно, поэтому я и начал этот проект сейчас, отодвинув другие имеющиеся идеи. Так сказать, пока не выветрился из меня окончательно дух СХ... Кстати, зачаток произведения был положен мной почти год назад в миниатюре, навеянной треком Clockwork Little Happiness из SH3 OST.

 

Сегодня - первые пять глав первой части. Буду очень благодарен за любые комментарии и конструктивную критику.

 

 

НОЧЬ

 

Вопросов больше, чем ответов; но так и должно быть.

 

 

Часть первая

ГОРОД

 

 

Глава 1

 

 

Когда ты открываешь глаза и видишь свет, то понимаешь, что ещё жива. Если, открыв глаза, находишь только темноту, тебе кажется, что ты мертва.

 

Именно это я и увидела, разомкнув веки - полную темноту. Несколько секунд я лежала просто так, не сводя с неё глаз. Потом осторожно моргнула, чтобы развеять странную причуду. Но темнота никуда не ушла, и она была чернее всего, что я видела до этого.

 

Я приподнялась на локтях и услышала, как скрипнули кроватные пружины: знакомый с детства звук. Значит, я была у себя дома, на собственной постели. Это меня успокоило. Всё в порядке; беспокоиться не о чём. Стоит щелкнуть выключателем торшера, и мгла рассеется.

 

Я протянула руку и нащупала проводок торшера, нашла на нём круглую кнопку. Машинально зажмурилась, чтобы защитить глаза от слепящего жёлтого потока, и надавила на кнопку пальцем. Ничего не произошло. Я нажала ещё раз. Лампа не зажглась. Это уже было что-то из ряда вон.

 

Я присела на кровати и опустила ступни на пол. Холод линолеума заставил меня поёжиться. Если и бывают на свете отвратительные, но вместе с тем вполне обыденные вещи, то встать голыми пятками на прохладный пол - одна из лучших представителей. Выждав, пока температура ступней и пола сравняется, я встала с кровати.

 

На мне была лёгкая ночная рубашка; стало быть, я легла спать как обычно. И на том спасибо. Я мимолётом прокрутила в голове последние воспоминания: вечернюю мойку посуды, решение кроссворда в газете и юмористические телепередачи. Да, именно так. Я даже помнила, как пожелала родителям спокойной ночи и пошла в свою комнату. И как, засыпая, засунула руки под подушку. Я делала это всегда.

 

Значит, ночь.

 

Я не поверила. На дворе стояло лето, оно уже завершало отпущенный ему срок, но пока ещё было вполне бодрым. И ночи были светлыми, окрашенными в светло-чернильный цвет лагуны, как в романтических кинофильмах. А эта темнота - она напоминала глубокий омут, в котором ничто не отражается; только чёрная вода. Даже сейчас, находясь в своей спальне, в окружении милых и привычных вещей, мне казалось, что я одна в каком-то заброшенном местечке, зловонном и сыром. А как иначе, если ты ничего не видишь - совсем ничего?

 

Вслепую я побрела вперёд, выставив ладони перед собой, и дошла до двери спальни. Слева на стене был выключатель. Я без раздумий хлопнула по ней. Свет не зажёгся. Я почувствовала неприятное покалывание в пятках.

 

Комната родителей располагалась прямо напротив моей. В детстве это меня раздражало - всегда есть шанс, что они застанут тебя врасплох, - но теперь была этому рада, как никогда. Два шага поперёк коридора, и я уже нервно сжимаю в руке золочёную дверную ручку. Но прежде чем войти в спальню, я закусила губу от одной крайне неприятной мысли.

 

А что, если вокруг не темнота вовсе? Я же ничего не вижу. Вдруг что-то случилось с моими глазами?

 

- Мама? - позвала я, убегая от страшного вопроса. - Папа? Вы здесь?

 

Темнота и тишина. Я повторила вопрос, громче и истеричнее. Ответа не было, и это подразумевало только одно: родителей в спальне не было. Не желая в это поверить, я зашла в комнату и собственноручно ощупала сдвоенную кровать. Обе постели были разложены, простыни помяты, подушки прижаты к изголовью. Ни мамы, ни папы на кровати я не нашла. Ткань была холодной.

 

Круто развернувшись, я хотела выскочить в коридор, но тут меня настигло первое испытание: не рассчитав направления, я стукнулась лбом о косяк и завыла от боли. Крови, слава Богу, не было, но я всё равно пару раз всхлипнула. Прикрывая быстро набухающую шишку ладонью, я вывалилась в коридор и пошла в сторону гостиной. Велико было желание лететь пулей, но я себе не позволила. И не только из-за нежелания заработать очередную шишку. Сердце колотилось в груди бешено, урывками, доходя в своих толчках до горла. Я хотела успокоиться, не дать себе испугаться. Возможно, это какой-то сон или игра разума. Или розыгрыш. Да мало ли что.

 

- Мама? - снова позвала я в гостиной. - Папа!

 

Их не было.

 

Я вспомнила, что в кухонном шкафу под раковиной у нас валялся электрический фонарь. Он мог бы сейчас мне здорово пригодиться. Передвигаясь миллиметрами, я взяла курс на кухню, сдерживая дыхание. Но с каждым шагом сердце набирало силу удара, силясь выскочить у меня изо рта резиновым мячиком. Назревала паника: я это осознавала и делала всё, чтобы её не допускать.

 

В кухне мне пришлось порядком понатыкаться на столы и шкафы, прежде чем я нашла раковину. Первым делом повернула кран, чтобы убедиться, что вода течёт. Она текла, но струя была какой-то немощной и вялой. Но я приободрилась. Света нет, пусть хоть водопровод работает.

 

Открыв шкаф, я стала рыться в наполняющем его барахле. Бесчисленные плоскогубцы, валики, тёрки; и среди них затерялся большой чёрный фонарь - не тот, что выдаёт слабую жёлтую ниточку света, а настоящая мини-станция, прорезывающая темноту молочным белым конусом. Правда, отец жаловался, что фонарь слишком быстро отъедает заряд батарей. С надеждой, что батареи вставлены в продолговатый металлический корпус и работают, я щелкнула переключателем. Фонарь вспыхнул, как факел, нарисовав на потолке белый круг с концентрическими полутенями. Значит, по крайней мере, я не ослепла. Я улыбнулась своей победе.

 

Но улыбка недолго держалась на моих устах. Я обвела лучом всю кухню, каждый уголок тесной комнаты. Всё осталось таким, как было всегда - тарелки, рядами стоящие на подставках, над ними сковорода, висящая на гвозде. Холодильник, стол, плита - все на месте. Даже мусорное ведро с апельсиновыми корками на верхушке. Я вспомнила, как мать перед сном раздавала нам с отцом апельсиновые дольки. Было вкусно - я люблю фрукты...

 

Я вышла из кухни, держа фонарь перед собой, как оружие. Яркий свет делал вещи чёрно-белыми, убивая краски. Я осмотрела гостиную и увидела, что пульт от телевизора лежит на диване. Это я оставила её там, когда шла спать.

 

- Мама? - ещё раз окликнула я, потирая ушибленный лоб.

 

Не получив ответа, я перешла к спальням. Сначала заглянула к родителям, чтобы окончательно убедиться, что их нет. Шлёпанцы матери лежали под кроватью, зелёные и ворсистые. Её очки - на тумбочке у кровати. Электрический луч собирался на стёклах зелёным бликом. Но вот тапочек отца я не заприметила.

 

Я зашла в свою комнату. Первое, что бросилось в глаза, так это постеры. Целая плеяда, поселившаяся на стенах. Это увлечение обычно проходит где-то в семнадцать, но ко мне это не относилось. Даже в двадцать лет я продолжала лепить образы известных людей (а иногда и не очень известных) на обои, вызывая этим нарекания родителей. В белом освещении лица на плакатах выглядели довольно жутко, поэтому я поспешила направить луч подальше от них, в чёрное окно. Как оказалось, зря. Из глубин бездонного стекла на меня тоже направили водопад света, и я увидела там девушку, которая делала то же самое, что и я. У неё было размытое меловое лицо. Одежда - ночная сорочка с синими лепестками цветков. Мне показалось, что девушка вся дрожит от страха вместе с покачиваниями резких теней на стенах. Мне стало страшно. Я проснулась посреди ночи, вокруг темнота, электричества нет, и мама с папой куда-то делись. Было из-за чего приходить в дрожь.

 

Я сделала очередную оплошность - выключила фонарь, не желая смотреть на своего двойника и на неживые лица на постерах. Темнота вернулась - после света ещё более густая и угнетающая. И тут я заметила нечто, из-за чего у меня опять ёкнуло сердце.

 

За окном было темно. Ни одного огня. Ни в домах, ни на фонарях или в проносящихся мимо машинах. Словно дом находится не в городе, а посреди леса. Район, конечно, у нас был не самый престижный, но всё-таки в любое время суток улица бывала освещена. Порой непрерывная панорама больших и малых огней раздражала меня - тогда я засыпала под укрытием толстых бархатных штор.

 

"Что же это такое?" - ошеломлённо подумала я, подбираясь к окну. Надеялась увидеть там, снаружи, хотя бы малую искорку, но надежды так и остались надеждами.

 

На улицах лежала мгла. Наш дом словно парил в просторах далёкого космоса. Я взглянула на небо и не нашла ни одной звезды. Дома, фонари, машины, луна, звёзды - все словно сговорились и устроили надо мной (или над всем городом) этот не очень смешной розыгрыш.

 

"Облака, - лихорадочно зацепилась я за единственное разумное объяснение. - Звёзд нет, потому что облачно".

 

Но в памяти сразу воскресло воспоминание, такое недавнее - как я в последний раз смотрела в окно, прежде чем лечь спать. Небо было синим вблизи и ярко-алым у горизонта, где садилось солнце. До самого края не было ни пёрышка, намекающего на дождь. Я ещё порадовалась, что завтрашний день будет, судя по всему, из череды последних по-настоящему летних дней, и я смогу прогуляться по городу, напоследок вкушая аромат лучшего времени года.

 

Я крепко зажмурилась и провела языком по нёбу. Из-за того, что во рту пересохло, прикосновение языка было шершавым и неприятным. Палец почти непроизвольно нажал на переключатель фонаря. Открыв глаза, я вновь увидела чёрное стекло в жёлтом сиянии, словно закрашенное чёрной краской, и колеблющейся образ напуганной девушки за его гранью. Можно было протянуть руку и убедиться, что стекло настоящее, а не плод воображения, но я не стала этого делать. Вместо этого мне стало неуютно, что в одной ночной рубашке. Я отвернулась от окна и выхватила лучом стопку одежды на круглом стульчике. Положив фонарь на кровать, я начала одеваться - наспех, словно во время бомбёжки. Все мои жилы рвались наружу от пустой квартиры, которая в темноте казалась тесной и зловещей. Была безумная вера, что окно всё же обманывает меня, и когда я переступлю порог дома, то увижу красноватые яблоки фонарных ламп и змею автомобильного потока, издающую мерный гул. Мои зубы стучали, когда я натягивала на себя джинсы и серую домашнюю блузку. В свете фонаря серый цвет становился чёрным.

 

Схватив фонарь, я выпорхнула из спальни, промчалась по коридору в гостиную, оттуда - в прихожую. Плащ мамы висел на вешалке, но пальто отца отсутствовало. Рядом примостились мои бордовые туфли на низких каблуках и летние кроссовки. Я без раздумий выбрала туфли - просто привыкла в них ходить. О чём впоследствии пожалела...

 

Квартира наша располагалась на втором этаже. Всего этажей в доме было шесть, и считалось, что чем выше ты живёшь, тем престижнее. Я полагаю, уже этот факт красноречиво говорит о финансовом благосостоянии нашей семьи. До лестничной площадки вёл длинный и узкий коридор с рядами дубовых дверей по обе стороны. Даже днём мне не доставляло удовольствия путешествие по недрам этой "горловины" - что уж говорить, когда тьма была непроглядной. Я нервно озиралась, сбавляя темп. Когда справа блеснула дверь с числом 204, мне захотелось постучаться. Мистер Грейнджер из 204-й был единственным нашим соседом, которого я знала более-менее тесно. Свело нас общее увлечение - а именно книги. Старик был библиофилом старой закалки. В моём лице он нашёл своего верного воздыхателя. Я провела много замечательных часов в его читальной комнате, который мог дать фору любой библиотеке редких изданий. В-общем, у меня мелькнула мысль попробовать достучаться до мистера Грейнджера, но я пошла дальше. Возможно, я знала, что он там больше не живёт, и я потрачу время впустую. Или была слишком напугана - желание вырваться из плена обступающих меня стен затмило все остальные порывы.

 

Я побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Всего один пролёт; много времени это не заняло. Внизу, у выхода, я заметила ещё кое-что: дверцы почтовых ящиков были распахнуты настежь. В самих ящиках ничего не было, просто все были открыты, как по команде. Задержав на них взгляд одну секунду, я рванулась к двери.

 

Фонарь был действительно сильный, но до сих пор его мощь ограничивалась преградами стен. Когда я вышла на крыльцо, белый конус развернулся в полную силу, разом увеличив свою протяжённость раз в пять-шесть. Но дальше даже он меркнул, помаленьку рассеиваясь в неприступной мгле. Я затравленно огляделась. Единственная мысль в тот момент была: "Окно не врало". За пределами дома была ночь. Не летняя и не осенняя - просто ночь. Другого слова не подобрать.

 

 

Глава 2

 

 

Одно хорошее обстоятельство всё-таки было в том, что я узрела, покинув дом: мгла была не абсолютной. Хотя в окно мир казался сплошным чёрным монолитом, на улице я могла различить смутные очертания близлежащих предметов. Перил ступенек, например. Или низеньких смешных деревьев, которые росли под окнами первого этажа. Это было странно, учитывая отсутствие луны и звёзд, но лучше, чем полная чернь. Мои нервы такого вряд ли выдержали бы.

 

Я направила свет под ноги и осторожно спустилась по лестнице. Когда каблуки стукнули об асфальт, я начала водить фонарём попеременно то влево, то вправо, находя разные знакомые предметы. Палисадник, выкрашенный в бело-зелёный цвет (красили всем домом прошлой весной, мне тоже достался небольшой участок), клумбы и двери гаражей. Было ветрено - буквально через минуту я начала нещадно продрогать в тонкой блузке.

 

Наконец, я остановила луч на стене дома, где была свежая надпись-граффити: "1977". На днях её наверняка закрасили бы поверх цветом фона, но вот уже неделю надпись радовала глаз, когда я возвращалась домой. Мне она нравилась, и я раздумывала о том, что могло означать это число минувших лет - год рождения, или же год свадьбы, или ещё какое-то знаменательное событие для писавшего? Но теперь от граффити мне стало страшно. Это действительно жутко - видеть привычные, ставшие частью рутинной жизни вещи, когда вокруг всё летит в тартарары. Я поняла, что я одна. В этом доме. На этой улице, а может, даже в городе... в мире. На макушке зашевелились корни волос.

 

- Кто-нибудь? - закричала я. Голос вышел тихим и несмелым. Безмолвие отозвалось эхом, которое быстро угасло.

 

- Люди, отзовитесь!

 

Скоро я уже истошно вопила, срывая голос, и никто не откликался. Тогда я побежала. Обогнула дом и выбежала на тонкую улицу, мощёную разноцветными камнями. Луч фонаря скакал перед глазами - прыг-скок, прыг-скок. Я бежала без всякой цели, подхлёстываясь собственной паникой, и кричала, кричала...

 

- Кто здесь? Мама! Папа!

 

Топот ног по асфальту совпадал с ритмом сердца. Небо было пустотой, дома - эфемерными силуэтами, водопроводные трубы через улицу - расплывчатыми готическими арками. Я пробежала два квартала и не встретила никого, не услышала ничего, кроме собственного визга. Эхо звучало громче в тесном пространстве улицы, отражаясь от домов, перекликаясь с самим собой. В какой-то момент я осознала, что рыдаю между выкриками, но на бегу слёзы быстро высыхали.

 

Улица примыкала к другой, более широкой. Пока я добиралась до перекрёстка, машин на проезжей части не было, а тут, под неработающим светофором, я в первый раз увидела это жуткое зрелище: два автомобиля стояли, вплотную примыкая друг к другу. Водители, должно быть, ждали, что красный цвет сменится на зелёный... в тот миг, когда что-то случилось. Стёкла окон высокого синего "джипа" были тонированы, в них увидела только блеск собственного фонаря. Вторая машина была куда как скромнее, "додж" цвета металла (или мёрзлых облаков). Луч осветил пустой салон и обитые бархатом сиденья. Я остановилась, переводя дух. Лёгкие сжимались в комок, чтобы тут же расправиться и болезненно врезаться в диафрагму. Прижав руку к вздымающейся груди, я смотрела на покинутые автомобили. Эти мерзкие ухмылки на передних бамперах всегда бесили меня, но я и не полагала, что они могут выглядеть настолько зловеще. Словно затаившиеся хищники из джунглей, они отражали свет фонаря глазами-фарами, готовясь к броску. Я отвела луч в сторону, но там тоже увидела скопление застывших машин. Среди них был даже фургон с нарисованным на боку жёлтым лимоном. Поток не двигался и не шумел, будто кто-то снял мгновенный кадр улицы.

 

Пошатываясь, я побрела по тротуару, держась подальше от этих ночных хищников. Страх неторопливо набирал силу, как бассейн, наполняющийся водой, зато первая волна паники пошла на убыль. Кричать мне расхотелось. Всё равно меня никто не слышал, да и горло уже не позволяло. Ноги устали, грудь усеялась малюсенькими иголками, так что о беге тоже думать не стоило. Что мне оставалось, так это медленно идти вдоль улицы, вслушиваясь в звенящую тишину и отстраненно покачивая фонарём. Слёзы продолжали сочиться из глаз, хотя в душе успело воцариться странное умиротворение. Я машинально заглатывала их, чувствуя солёный привкус. Белый круг освещал асфальт с паутинообразными трещинами. Дома чернели рядом; я и не замечала никогда, насколько они высокие. Того и гляди, накренятся и упадут прямо на меня, раздавят, как букашку. Один раз я направила фонарь на ближайшее здание, увидела бесчисленные провалы-глазища, следящие за мной, и быстро вернула луч себе под ноги. Так было гораздо лучше.

 

Была знакомая мне автобусная остановка, где продавали газеты. Обычно тут бывало людно, даже по вечерам, потому что рядом стоял лучший кинотеатр нашего городка. Я увидела пустые скамьи и закрытое окошко киоска, окружённое ворохом свежих газетных выпусков. Из мусорного бака рядом торчало горлышко бутылки из-под колы. Я прошла мимо остановки, чувствуя, как сердцебиение перестаёт зашкаливать, более того - оно всё замедляется, как будто собирается остановиться совсем. Задержалась немного у афиши кинотеатра, разглядывая закалённого мужичка в синей сорочке, со здоровенным пистолетом в руке. Очередной сногсшибательный боевик. Такие фильмы были не в моём вкусе. Мне больше нравились драмы, психологические триллеры и комедии. И то и другое в нашем кинотеатре показывало довольно редко.

 

"Это же странно, - размышляла я, продолжая отсчитывать шаги. - Это просто невозможно. Я иду одна по городу. Почему? Все эти пустые машины - где их хозяева? Почему в домах никого нет?"

 

Вопросы налетали урывками, будто бы нехотя, но зато их было великое множество - помилуй Бог. Слишком много для моей бедной несмышлёной головки. Мало того, вопросы нагоняли очередной приступ паники. Я уже ощущала муравьиный марш по спине, поднимающийся от копчика к лопаткам. Крик снова рвался наружу, и кровь горячилась в венах. Мне стоило огромного труда избавиться от паники. Для этого пришлось встать на месте, выключить фонарь и с силой опустить веки. Стиснув зубы, я сказала себе, что раз вопросов слишком много, можно пока сконцентрироваться хотя бы на одном из них, который главнее всех. Вот скажем... куда я иду?

 

Только сейчас я вдруг поняла, что с того момента, как вышла из дома, я бессознательно шла по вполне определённому маршруту. Я не удивилась, почему выбрала именно эту дорогу. Другой альтернативы не могло быть.

 

Я зажгла фонарь. Центр города был гораздо ближе отсюда, нежели от дома, и кладбище покинутых машин на дороге стало плотнее. Как и сами строения, которые стали ещё выше и грознее. Задавшись установкой глядеть под ноги и больше никуда, я опять пошла вперёд, ускоряя шаги.

 

 

Глава 3

 

 

Отец мой, Тьян Гарднер, был часовщиком по призванию, если только таковые существуют в природе. Никого я не видел кроме него, кто так любил бы свою работу. Он любил время, и он любил механизмы для его измерения, готов был часами рассуждать о центровке маятника в настенных часах или о временных аномалиях, которые наблюдаются в горных пещерах. При этом его совершенно не заботило, интересуют ли эти вещи собеседника или тот уже подрёмывает в кресле. Главным для него был сам рассказ.

 

А каким он был мастером, когда речь заходила о починке часов! Без ложной скромности предположу, что если собрать тройку лучших часовщиков всей планеты, то мой отец вошёл бы в эту команду. Работал он с упоением, и ремонт самого сложного механизма занимал у него не более одного дня - от микроскопических часиков на золотых цепочках до здоровенных "шкафов".

 

Я с детства часто бывала в каморке отца, которая называлась аскетически: "Ремонт часов у Гарднера". В первый раз он привёл меня туда, когда мне едва исполнилось три. А в последний раз я заходила в это волшебное тикающее царство две недели назад. За всё это время там ничего не менялось. То есть совсем! Казалось, отец настолько совладал в своём мирке с часами, что время остановило свой полёт у его рабочего места. Потому-то я и наведывалась туда - просто приятно иногда вновь ощущать запах проскальзывающего сквозь пальцы детства, и знать, что есть в этом мире вещи незыблемые.

 

У отца не хватало денег на шикарный офис, так что он располагался в одной из тех огромных коробок, которые сдаются под офисы мелким предприятиям. Как и в случае с квартирой, здесь действовало правило: чем выше, тем лучше. "Ремонт часов у Гарднера" находился на первом этаже практически у входа.

 

После того, как я определила для себя цель, мне стало немного спокойнее. Почему я решила, что отец должен пренепременно находиться на рабочем месте, я старалась не думать. Единственным утешением было отсутствие пальто отца в прихожей.

 

Я осмелилась поднять голову, только когда оказалась у дверей офисного здания, внутри которого была отцовская каморка. Безликость этого строения не нравилась мне и раньше; при нынешних обстоятельствах чувство неприязни выросло вдесятеро. Я увидела кричащие плакаты над входной дверью, зазывающие людей. Среди этого вороха, конечно, был и отцовский, но он совершенно затерялся в буйстве красок, как-то: синее на жёлтом, чёрное на белом, белое на красном. Я отыскала лучом небольшой прямоугольник с серым фоном, где был изображён циферблат будильника. И скромная надпись поперёк: "Ремонт часов у Гарднера". У меня защемило сердце. На что я надеюсь, спросила я себя. Неужели на то, что отец будет меня ждать в этой железобетонной коробке?

 

Я поднялась по лестнице и зашла в здание. Холл первого этажа был довольно просторным. Приёмная была закрыта. Я отвёл свет к длинному коридору справа, где начиналась очередная кавалькада вывесок. Постояла с минуту, набираясь храбрости: не хотелось отходить далеко от спасительной двери, ведущей на улицу. Всё чудилось, что стоит сделать пару шагов, как выход за спиной испарится, оставив вместо себя сплошную стену. Тишина, царящая в холле, невероятно угнетала, даже больше, чем темнота. Ну не могло быть так тихо в нашем мире. Каждую секунду жизни я слышала хоть какой-либо, да звук: рокот холодильника, или гул машин, или свист ветра над крышей. А тут - ничего. Даже сердце, кажется, перестало биться. Я решительно вобрала воздуха в грудь и прошла в коридор, стараясь как можно громче стучать каблуками о пол. Эхо разносилось по этажу, создавая видимость, что я не одна.

 

Третья дверь справа принадлежала отцу. И она, конечно, была заперта, более того - забрана поперёк массивным засовом. В груди у меня что-то оборвалось. Я тупо глядела на застекленную витрину, устланную различными часиками, и спрашивала себя, на что я рассчитывала. Часы жизнерадостно блестели на свету, и я ощутила в их сиянии какую-то издевку. Некоторые из них ещё ходили - секундные стрелки неслышно двигались, но витрина была сделана из звукоизолирующего стекла, так что я ничего не слышала. Почётное место в картине занимали золотые механические часы, слишком крупные, чтобы зваться наручными. Но в то же время размеры не позволяли называть эти часы настольными. Отец ими очень гордился, говорил, что это настоящая редкость, и для часовщика настоящее счастье иметь подобный экземплярчик. Мне вдруг захотелось разбить стекло, вытащить эти часы из витрины и положить себе в карман. Желание было таким острым, что я начала замахиваться фонарём.

 

"Что за глупости?" - одёрнула я себя. Ничего себе любящая дочка, которая, проснувшись в темноте, первым делом бежит крушить и грабить отцовское имущество. Я даже улыбнулась этой мысли, но сама ощутила, насколько эта улыбка смотрится неестественно.

 

Отца нет, что дальше? Я подумала о матери. Она занималась только домашним хозяйством, так что места работы у неё не было. Ещё три года назад преподавание английской литературы было важной составляющей её жизни, но с той ночи, когда у неё случился инсульт, она могла передвигаться только в пределах четырёх стен. Она увядала на глазах, хотя была на десяток лет моложе отца. Даже сейчас мать была очень красива... болезнь могла отобрать у неё кровь и здоровье, превратив кожу в папиросную бумагу, но красоту - нет.

 

Я пережёвывала губы, раскачивая фонарём. Нужно было поскорее что-то придумать, иначе неопределённость могла быстро свести меня с ума. Какая-то цель, неважно какая. Главное - не стоять в оцепенении среди пустого коридора, ощущая на плечах тяжесть пятиэтажной громады, которая возвышается надо мной.

 

Например, сходить в туалет. Он был рядом, в трёх шагах. Я дошла за считанные секунды. Не то чтобы мне сильно хотелось, но раз подвернулось...

 

Я несмело толкнула дверь с женским силуэтом. Синеватый кафель матово заблистал в свете фонаря. Раковины, кабинки - всё как полагается. Почему-то при взгляде на убранство мне совершенно расхотелось входить, но, в конце концов, мне нужно было немного времени, чтобы более-менее спокойно обдумать своё положение и то, что мне делать дальше. Я прошла в одну из кабинок, и - ну не чудо ли - услышала тихое журчание воды в трубах. Безмолвие было сломано. Я искренне порадовалась этому, хотя понимала, что это ничем помочь мне не может.

 

Сколько бы я ни размышляла, вслушиваясь в игру воды в водопроводе, я ни к чему не пришла. Единственным светлым проблеском была ничем не обоснованная вера, что где-то в городе должны быть ещё люди. Я не знала, что произошло, но раз меня затянуло в этот кошмар (другого слова и не подберёшь), то почему бы и не кого-то другого из тысяч жителей нашего города? Значит, я не одна, нужно только поискать... Но беда была в том, что я понятия не имела, где искать. Мне не хотелось бродить случайно вдоль ночных дорог среди мёртвых машин, выкрикивая визгливые кличи. Даже сейчас, находясь в кабинке, при воспоминании об этом жутком путешествии защекотало глаза, а в горле встал солёный комок.

 

"Прекрати", - нервно приказала я себе и, закрыв глаза, дождалась, чтобы приступ горечи прошёл.

 

"Должно быть, это сон. Может, ты больна. У тебя температура, и ты бредишь. У твоей постели врач, который кладёт марлевую повязку на лоб..."

 

"... ты умираешь".

 

Да хоть так, и то лучше. То, что происходило вокруг, не могло быть правдой. Белый круг от фонаря на двери кабинки - фальшивка. Эта ночь - не настоящая.

 

Я вышла из кабинки и подняла фонарь с пола. Мне кажется, или луч потихоньку ослабевает? Должно быть, такая махина съедает немыслимое количество заряда. Батареям долго не жить.

 

Я подошла к раковине, чтобы вымыть руки. Смотрела на серебристую головку крана, и больше ни на что. Передо мной было обширное зеркало - меньше всего мне хотелось увидеть в нём себя. С детства я усвоила, что смотреться в зеркало в тёмное время суток - дурная вещь. Особенно, добавила я про себя, подставляя ладони под воду, если ты так напугана и знаешь, что выглядишь из рук вон плохо.

 

Но когда я брала фонарь после того, как умылась, глаза случайно зацепились за освещённую поверхность зеркала. Так что можно сказать, что я проиграла. За зеркалом опять была ненавистная двойница, нагло поливающая меня шквалом белого света. С мертвенно-бледным лицом, расширенными глазами и приоткрытым ртом. Раз взглянув, я уже не могла отвести взгляда и жадно изучала каждую складку на её серой блузке с кармашком на груди. Волосы растрепались, но из-за того, что я носила нехитрую причёску (прямые чёрные волосы немного ниже плеч, мода навсегда), это было незаметно. На лбу красовалась шишка пурпурного цвета. Я потрогала себя за кончик носа, убеждая себя в собственной реальности. Двойница сделала то же самое. Я заметила, что она неосознанно сутулится, словно на плече лежит тяжёлая ноша. Это было плохо, и я немедленно исправилась. Конечно, через минуту я упущу контроль, и спина опять прогнётся, но я это сделала.

 

Около минуты я изучала своё отражение с бессмысленной педантичностью. Не знаю, чего ждала - может быть, какого-то подвоха, например, что двойница за стеклом шевельнётся без моего участия. Она этого не делала. Вода текла в трубах, и когда мне в конце концов надоело видеть подрагивающее бледное лицо, я отвела глаза в сторону кабинки, откуда доносилось журчание. Тут я впервые столкнулась с ужасом, подобным удару молнии - крошащим нервы и кости, оставляя от тебя лишь оболочку, распираемую животным страхом.

 

Кабинка была не пуста. Пока я любовалась собой, там, в тёмном пространстве, выросло нечто, что молча наблюдало за мной. Фонарь не был направлен на кабинку, но я увидела присутствие чёрной фигуры в проёме. Сдаётся мне, фигура даже шевельнулась, когда я увидела её. Я открыла рот, втягивая воздух; кожа на всём теле съёжилась, поры закрылись, ледяная волна пронеслась от макушки до пяток. Раньше я считала, что "окатило ведром воды" - лишь образное сравнение... но это было действительно так. Меня передёрнуло, на меня обрушился мерзлый водопад. Должно быть, невыразимая паника длилась недолго. Когда способность соображать вернулась, я схватила фонарь и судорожно развернулась к кабинке. Трубы по-прежнему отливали тихую музыку, унитаз сиял эмалью, и никого не было. Никого.

 

Я выскочила из туалета, как пущенная рогаткой. Наступила реакция: меня начало всю трясти, зубы не попадали друг на друга, и снова вернулось ни с чем не сравнимое ощущение потерянности в глубоких катакомбах. Скорее наружу, на свежий воздух, под тёмное небо... Ощущая омерзительный привкус во рту, я побежала к выходу, даже не взглянув на каморку отца. Позже я опять-таки проклинала себя за спешку и трусость. Мне пришлось много о чём жалеть в будущем...

 

Только согнувшись пополам на крыльце и сжимая в пальцах железо перил, я кое-как пришла в себя. Закрыв глаза, я попыталась прочитать успокаивающий стишок, выученный в детстве, но слова забылись, и я бросила это дело после второго куплета. Ветер усилился; наверное, он уже мог катать по асфальту обрывки газет и мелкий мусор. Но, странное дело, обычно в ветреные дни город подавал голос - ну знаете, гудение проводов, и водостоки на крышах орут дурным тоном, - а этой ночью ветер гулял по улицам без малейшего шума. Разве что тихий шелест, да и то, может, игра возбуждённого воображения. Может, ветер разгонит тучи, загораживающие небо? Я выпрямилась и подняла голову вверх, но по-прежнему не увидела звёзд. Чёрный купол накрыл мир.

 

"Что же это было? - задала я себе вопрос. - Там ведь правда кто-то был. Это была не галлюцинация."

 

И боязливо оглянулась. Никто не рвался наружу из пустого офиса, никто не преследовал меня. Хотя, конечно, темнота не давала возможности утверждать это с уверенностью.

 

Я верила в монстров. Святое дело всех детишек - верить в чудовищ, которые ждут тебя под сенью кровати, но к определённому возрасту это проходит. Скажем так, это не мой случай. Мать иной раз упрекала меня за то, что я слишком многое захватила с собой из детства. Все эти постеры, кипячёное молоко по утрам, и глупые, глупые страхи. Я виновато оправдывалась и уверяла, что уж чудищ-то я давно не боюсь, потому что уже большая. А сама перед сном натягивала одеяло до подбородка. Всякий знает, что плотная ткань - лучшее средство против исчадий ада.

 

Монстры есть. И, кажется, я только что видела одного из них. В этот раз мне повезло, я убежала.

 

"Ну что за вздор!"

 

Я спустилась вниз. Замёрзшая река машин была тут как тут. Переводя луч с одного автомобиля на другой, я в полную меру почувствовала свою потерянность. Дальнейшее было смутно, и я постепенно склонялась к единственной здравой мысли, которую можно было найти в моём положении: вернуться домой, не глядя по сторонам, подняться в квартиру, лечь на кровать и уснуть. А когда я вновь разомкну веки, сон кончится и всё вернётся в круги своя.

 

Потоптавшись на месте, я направилась было назад. Механический гром, который загремел над городом в эту секунду, заставил меня испустить крик. Гулкий чугунный звук застал меня врасплох; словно кусок неба откололся и упал на землю, оставив солидную вмятину. Звук был страшно знаком, уже через мгновение я поняла, что это такое, и оборвала свой визг. Через пять секунд гром повторился. Потом - ещё. Били старые часы на такой же старой ратуше в центре города. Ратуша была построена нашими предками, осваивавшими эти земли два столетия назад, когда город размещался в кучке деревянных кварталов. Часы исправно работали до сих пор, но их глас в обычное время добирался не дальше первого ряда домов. Шум города был сильнее, он растворял в себе бой часов, как войлок впитывает влагу. Но сегодня время было не обычное. Воздух был прохладен и чист, город вымер вместе со своим непрекращающимся гулом - и эхо ратуши докатилось до самых дальних уголков. От офисного центра до ратуши было подать рукой, вот куранты и обрушились на меня пушечным выстрелом.

 

Задержав дыхание, я прислушивалась к единственному источнику звука. Мощные раскаты повторялись. Как могло так получиться, что электричество и машины не работают, а часы продолжают бить? Что, интересно, заставляет их отплясывать свой ритм? К своему стыду, я не знала. Отец наверняка рассказывал об устройстве часового механизма, но я то ли не прислушивалась, то ли запамятовала. После двенадцатого удара ратуша умолкла, передав смену тишине. Полночь - или полдень?.. Хотелось верить, что всё-таки первое.

 

Я испытала разочарование. Пока часы били, я ждала чего-то, что должно было измениться под их властным зовом. Но вот всё кончилось, и что поменялось? Взошло солнце? Вспыхнули звёзды, проткнув чёрную марлю неба? Машины пришли в движение?.. Как бы не так.

 

"Но ведь другие-то должны услышать куранты, - осенило меня. - Если в городе осталась хоть одна живая душа, она поймёт, что это невольный сигнал к действию. Ратуша - вот место сбора!"

 

 

Глава 4

 

 

Ратуша стояла рядом с главной площадью. Это была главная и почти что единственная достопримечательность города. Часовая башня напоминала уменьшенную копию Биг Бена, и не только башнеобразным внешним видом, но и зычностью курантов. Я добралась до площади без особых приключений. Как и следовало ожидать, машин на примыкающих улицах было больше всего - приходилось буквально протискиваться через их строй, чтобы пересечь улицу. Я пережила неприятный момент, оказавшись зажатой между передним бампером грузовика и багажником внушительного "опеля" . Уж слишком явно чувствовалось соприкосновение с холодным железом, чтобы не думать о том, что произойдёт, если вся свора вдруг оживёт, заревёт моторами, да кинется вперёд. Я поджала губы и стала проталкивать себя дальше.

 

На обширном пространстве площади ветер гулял вовсю. Меня подивило, что он не дует с одной стороны, как обычно, а попеременно меняет направление и силу, словно кружит замысловатыми вихрями. Может, мне лишь показалось... но вроде бы ветер подстраивался таким образом, чтобы доставлять мне как можно больше неудобств. Стоило мне повернуться лицом к ратуше, пока невидимой за мраком - и ветер немедленно бежал ко мне с той стороны, изрезая лицо лезвием. Тогда я становилась к нему спиной, но и тут коварный ветер ждал меня, стремглав разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Мне было не угнаться за ним.

 

"Ну вот, дожила, - мрачно подумала я, поднимая ворот блузки. - Уже и ветер стал твоим врагом."

 

Всё это время я не забывала старательно раскачивать фонарём, чтобы дать о себе знать тем, кто собрался под ратушей. Я уже была близка, и если там кто-то был, то он должен был меня увидеть. Молчание сохранялось. Я скрепила сердце, готовая к худшему. И была, в принципе, не очень удивлена, увидев, что возле стен ратуши нет ни одной живой души. Заасфальтированная часть площади не доходила до строения двух-трёх футов. На полосе пыльной земли трава не росла. Я остановилась и подняла луч наверх, выхватывая из темноты почерневшие деревянные стены. Белый циферблат с готическими римскими цифрами по кругу находился прямо надо мной, и я увидела то, от чего у меня в очередной раз замерло сердце: на циферблате не хватало стрелок.

 

Странно выглядел пустой круг, не обрамлённый привычными монументальными железными стрелками: одна длинная, другая короткая, и та, которая подлиннее, каждую минуту нехотя проворачивается на очередной угол, выверенный до градуса. Я машинально направила фонарь на землю перед собой - а не вывалились ли стрелки прямо туда? Земля была пуста. Следов того, что стрелки когда-то лежали там, я не заметила.

 

Снова вверх. Лицо ратуши, лишённое указателей. Картина отдавала безотчётной мерзостью - словно перед тобой человек без глаз, с заросшей плотью вместо глазниц. Я сглотнула слюну, вспомнив, как выглядели часы, которые оставались лежать на столе отца, когда обед заставал его за работой - с раскуроченными внутренностями, железными, но оттого не менее нежными и хрупкими. Зачастую на циферблатах их тоже не хватало стрелок. В такие моменты я старалась не заходить в комнату отца.

 

"Почему они сделали это? Кто мог..."

 

Отсутствие стрелок лучше, чем что-то другое, открыло мне глаза на нелицеприятный факт: на площади никого не было и не намечалось. Размеренный зов оказался ещё одной лживой надеждой, как и офисное здание. Я могла ждать под ратушей, пока не окоченею под порывами ветра, но никто сюда не пришёл бы. Просто...

 

Просто в городе никого не было, кроме меня.

 

"С чего ты взяла? - взревела я на себя. - Ведь прошло всего полчаса, как отбили куранты! Люди ещё не успели добраться до площади. Они придут, стоит только немного подождать..."

 

Вторая моя половина - та самая, которая сказала, что я одна, - понимающе усмехнулась и затаилась до поры, предоставив первой право стучать зубами под ветром. Я не стала заходить в ратушу, потому что на двери её день и ночь висел большой замок: администрация не желала, чтобы исторический памятник стал пристанищем молодёжи, слоняющейся по улицам, распивая пиво. От нечего делать я стала мерять шагами периметр старого здания, попутно отыскивая место, где ветер дул слабее. Свет из фонаря заметно ослабел, но я не хотела его выключать. Так было больше шансов, что меня заметят те, кто придут на площадь.

 

Найти укрытие от ветра мне не удалось, потому что, как я уже говорила, он кружил вокруг, как вражеский шпион. Чтобы не остыть окончательно, я вынуждена была ходить без остановки. В первые минуты ещё старалась занять голову какими-то мыслями (о том, что я скажу тем, кто скоро явится к ратуше, или куда делись стрелки часов, и кого я видела в кабинке туалета), но довольно скоро холод проник под кожу, убивая думы, и ожидание превратилось в бессмысленную прогулку вокруг ратуши. Глаза сконцентрировались на колеблющемся круге света, уши слышали стук собственных каблуков... больше ничего я не воспринимала. В голове повисло опустошение, время от времени прерываемое горькой мыслью, что я вполне могла бы надеть перед выходом что-нибудь потеплее, чем эта невесомая блузка.

 

Однажды мне показалось, что я услышала шорох приближающихся шагов. Я встала как вкопанная и обвела фонарём вокруг, давая сигнал. Шорох немедленно стих; так же быстро растаяла моя уверенность в наличии его. Я выдавила из себя неуверенное: "Эй?", но ветер заглушил клич, не давая пролететь и пятидесяти ярдов. Я сбросила напряжение через минуту, когда стало ясно, что шаги были иллюзией. И опять упёрла взгляд на белый конус и границу асфальта с землёй, которая мелькала в нём.

 

Это длилось долго, но надежда ещё тлела во мне последним красным угольком в печи, когда наступила развязка. Гул, грохот и эхо - всё это налетело одновременно. Уши заложило, будто туда напихнули ваты. Я вскрикнула и подняла голову к небу, уже начиная понимать, что второй раз купилась на один и тот же фокус. С одним-единственным отличием: на этот раз я находилась прямо у источника звука, поэтому неудивительно, что бой часов подействовал на меня сродни артиллерийской канонаде. Игла высшего ужаса жалила всего один миг, потом убралась в своё гнёздышко. Но я была уже не та. Игла была отравлена; за короткое мгновение она убила мою надежду: пожалуй, самое ценное, что у меня оставалось.

 

Снова луч осветил циферблат без стрелок, и снова зрелище было необъяснимо жутким. Часы продолжали бить; я заметила, что белый диск циферблата подрагивает с каждым ударом курантов. Один удар, два, три...

 

Итак, прошёл час, и я была по-прежнему одна на главной площади. Стрелки тоже не вернулись на место. Интуиция моей половинки оказалась верной. Я закрыла глаза, прислушиваясь к продолжающемуся ночному музицированию. Что же мне делать дальше? Ждать? Бежать? Куда идти, если всё равно никто меня не ждёт?

 

"Одна, - паника во мне нарастала с осознанием страшного смысла этого слова. - Одна, совсем одна! Этого не может быть! Это сон!"

 

В книгах и фильмах герои, попав в невероятную историю, первым делом щипали себя за какое-нибудь мягкое место. Если боль имела место быть, то они приходили к выводу, что происходящее - жестокая реальность, и им нужно начать действовать. А если боли не было, то можно было расслабиться, ведь утро всё равно придёт, и ты окажешься на своей постели. Другое дело, что я не помнила случая, когда выпадал второй вариант. Но попробовать стоило.

 

Я с содроганием поднесла правую кисть к щеке и вцепилась ногтями. Ногти были не острыми, но всё-таки вонзились неглубоко под кожу. Боль была тупой и ноющей, она заставила меня поморщиться. Вот и всё. Это была последняя ниточка, и она оборвалась. Мне теперь оставалось только признать реальность окружающего. Я не спала. Это было в самом деле... и я была одна.

 

"Нет. Нет - нет - нет. Во сне тоже возможны болевые ощущения."

 

Может, это даже правда, но как тогда быть с холодом? Я буквально превращалась в сосульку, ветер замораживал мозг костей, не помогала никакая ходьба - это ли не реальность? Я подставила ладонь под свет и увидела побелевшие кончики пальцев. Кожа сморщилась и засохла. Возможно, через десяток минут я заработаю отморожение. Если это называть сном, какова действительность?

 

Пока я разбиралась с собой, куранты окончили свой перезвон и замолчали. Последнее эхо укатилось на дальние кварталы, и я представила, как отзвук пролетает над грязными домами на окраине, выбирается в лес, окружающий город, и теряется между стволами деревьев, над которыми тоже висит странная ночь.

 

"Сколько раз?"

 

Задав себе вопрос, я с удивлением поняла, что знаю ответ. Буря в голове не помешала машинально считать количество ударов. Я могла назвать точное число - двенадцать. Ратуша провозгласила полночь, как и шестьдесят минут назад. Если я подожду здесь ещё час, то снова увижу, как трясётся циферблат каждый раз, когда колокола выводят двенадцатый час. Замкнутый круг, которому нет конца.

 

Это стало последней каплей. Я почувствовала, как затряслись все мои члены, будто каждая пора тела раскрылась под дуновением ветра. В жилах потекла не кровь, а жидкий азот, разрывая сосуды. На этот раз чувство, охватившее меня, было не страхом и даже не паникой. В тот момент я не была в состоянии подыскать ей определение, но позже оно посещало меня часто, и я нашла единственно верное слово, которое обозначало его: отчаяние. Не дожидаясь, пока гул от последнего удара растворится у горизонта, я отвернулась от ратуши и бросилась бежать. Я подтягивала ноги к груди, едва касаясь асфальта, и не давала себе даже секундной передышки. В таком темпе силы должны были истощиться очень скоро, но мне было всё равно. Главное - не стоять на месте, ощущая мороз, разливающийся по клеткам. Я бежала. Ноги заплетались; несколько раз я махала руками, восстанавливая равновесие. Фонарь стал тяжёлым и давил на кисть. Я бы, наверное, бросила его, если бы не необходимость освещать скопление машин, чтобы не врезаться с размаху лбом в металлические коробки.

 

"Домой, - маячила лихорадочная мысль. - Домой, обратно на постель и спать... Спать, пока всё не пройдёт..."

 

Довольно быстро дыхание у меня стало сиплым и выходило с присвистом, словно в горло вставили стеклянную трубочку. Я выдохлась, голова очистилась от гнета убийственных мыслей и чувств. Но я не остановилась, решилась бежать до полного нуля, чтобы изгнать отчаяние далеко - туда, откуда оно в ближайшее время не сможет до меня добраться. Тротуар простирался во мгле. Живые кусты на клумбах казались мотками чёрной проволоки. Наконец, я пробежала два квартала и перешла на шаг. Ни о каком спринте больше не могло быть и речи: я едва ковыляла, согнувшись в три погибели, и жадно хватала ртом воздух. Единственное острое ощущение, которое запомнилось с остатка путешествия - это отваливающиеся от холода кончики ушей. Казалось, над каждой из раковин поселился маленький грызун с острыми зубками, с удовольствием обедая тёплой мякотью. Впоследствии я не удивилась, заметив, что отморозила оба уха.

 

Я полностью пришла в себя, лишь когда оказалась на своей улице в пяти шагах от дома. Профиль шестиэтажки с балконами выглядел в темноте зубчатым прямоугольником. Здесь вороха машин не было, не намечалось и часов с оторванными стрелками, поэтому я позволила себе чуточку расслабиться и идти, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. Дыхание выравнивалось слишком медленно. До сих пор я чувствовала, как в лёгких работает отбойный молоток. Передышки ненамного ускоряли возвращение в нормальный ритм.

 

По иронии судьбы самая болезненная и обидная потеря настигла меня, когда я поднималась на крыльцо своего подъезда. Особо ни о чём не думала, просто рисовала в голове картины того, как я войду в пустую квартиру... и вдруг опора ушла из-под ног. Правая туфля стремительно вывернулась в сторону. Я услышала тихий треск, отдавшийся в ушах. Одновременно голень полыхнула огнём. Темнота на долю секунды превратилась в ярко-белый свет. Я схватилась за перила, чтобы не упасть кулем с лестницы, и закричала. Вспышка угасла, но боль осталась - она стихала медленно, по солёным капелькам. Навалившись грудью на перила, я ждала, пока она утихнет полностью.

 

"Что случилось?"

 

Когда голова, отправленная в нокаут внезапной болью, вновь стала работать, я смогла ответить на вопрос. Всего-то случайность, но какая несправедливая - у туфли оторвался каблук, и я, похоже, подвернула ногу. Или даже сломала. Я скрипнула зубами, на глазах выступили слёзы. Ну почему именно сейчас? Я же носила эти треклятые туфли всё лето, и ничего не было. Как мне теперь подняться наверх... к себе?

 

Я осторожно попыталась шевельнуть правой ногой. Больно. Но не идёт ни в какое сравнение с предыдущей болью. Должно быть, кость всё-таки цела... Ободрённая этим, я вернула пятку на ступеньку. Мир взорвался всеми цветами радуги. Я втянула воздух через сжатые губы. Может, ничего и не сломано, но дело плохо...

 

Подъём на второй этаж занял у меня четверть часа. Пока я не касалась раненой ногой пола, она особых неудобств не доставляла. Я даже могла вертеть ступнёй из стороны в сторону, но стоило на него перевести самый малый вес, и боль закатывала очередную симфонию. В конце сего героического путешествия я стала привыкать и довольно ловко передвигалась на здоровой ноге, хватаясь за стены. Узкий коридор на этот раз был мне на руку. Что хорошо, так это то, что повреждённая нога отодвинула на задний план тяжёлые думы и глупые страхи, которые неизбежно начали бы осаждать меня внутри дома, будь я цела.

 

Оказывается, я оставила дверь квартиры приоткрытой. Я нашарила ручку и распахнула её настежь. В нос тут же ударил знакомый слабый запах имбири, запах дома. Я постояла в прихожей, прислонившись о нагромождение одежды на вешалке. Нога продолжала ныть; на щеках высыхали недавние слёзы. В тёплой квартире озноб ослабел. Стены снова сделали темноту и тишину близкими, почти осязаемыми сущностями, плотно облегающими тело. Стоит зазеваться, и можно подвергнуться ещё одной атаке паники. Поэтому я сочла за благо прямиком из прихожей отправиться в свою спальню. На этот раз не стала тратить время, окликая родителей. Разве что как будто бы ненароком скользнула светом фонаря по двери их спальни, но она стояла в таком же положении, в каком была, когда я уходила.

 

Я вошла в свою комнату, предусмотрительно выключив фонарь. Три шага во мгле, и колени наткнулись на перекладину кровати. Со вздохом облегчения я повалилась на остывшую постель и закуталась в одеяло, как делала всегда. Холод окончательно испарился с кожи, оставив кое-где жгущие отмороженные остовки. Голень лениво пульсировала, как маятник. Я потянулась и запрокинула голову назад. Спать хотелось страшно, хотя я выбралась с постели каких-то два или три часа назад. После пережитого это должно было случиться; я была вовсе не против. Осторожно, как ребёнок держит хрупкий мыльный пузырь, я хранила надежду на то, что стоит ещё раз погрузиться в сон, и нелепая перетасовка, произошедшая с миром, испарится. Я представила, как открываю глаза и вижу в щели двери свет лампы из коридора, а в ноздри проникает аппетитный запах вечерней выпечки. В переходной грани между сном и бодрствованием, когда сознание превратилось в зыбкое болото, я была в этом даже уверена.

 

В каком-то часу ночи мне приснился кошмар, и я проснулась от своего пронзительного крика. Увидев, что мгла никуда не делась и я по-прежнему одна, я заплакала - уже навзрыд.

 

 

Глава 5

 

 

Несколько дней, последовавшие за этим, я жила подобно сомнамбуле. Всё моё существование практически свелось к сну, поглощению еды и бесцельному просиживанию на диване.

 

Всё время - от первого мгновения бодрствования до обратного погружения в царство Морфея - я ощущала себя, словно накачанная дурманящими препаратами. Ну или только что получившая камнем по голове. Собственное тело в моём представлении было почти невесомым. Я была призраком, бестелесной сущностью, плавно скользящей по квартире из кухни в спальню, оттуда - в туалет, потом уже в прихожую. Возможно, если бы не свечи, я бы смогла убедить себя в том, что не существую вовсе. Но колеблющийся неверный свет уверял меня в том, что я реальна.

 

Свечи я "купила" в магазинчике, который стоял в тридцати шагах от нашего дома. Вылазку совершила в первый день, когда пришла в себя, насколько это возможно. Хотя нога постреливала при малейшем неверном движении, а в голове царил полный хаос, я нашла силы спуститься вниз и зайти в магазин. Пошла я туда, конечно, не за свечами, а за новыми батареями для фонаря. Как я и думала, они тратились с рекордной скоростью, и мне грозила опасность остаться в полной темноте. Так что поход в магазин был мерой необходимости. Вид заполненных товарами прилавков, оставшихся без надзора, радовал глаз не так сильно, как можно было ожидать. Но всё-таки я отоварилась по самое не могу. Когда я выходила из магазина, в дутом пакете, который я носила, лежал полный блок батарей. Кроме того, там был ворох жёлтых свечей, лечебный бальзам, чтобы мазать лоб и ногу, - и еда, много еды, потому что я предчувствовала, что в ближайшее время именно набитое брюхо станет для меня каким-то подобием счастья.

 

В гостиной я расставила целую армаду свечей. Пылающие огоньки расположились на телевизоре, под диваном, на столике, у двери шкафа, у окна - если закрыть глаза и сделать два шага, то обязательно наткнёшься на одну из них. Зато теперь в гостиной стало светло. Не так, как было бы при включённом электричестве, но темнота всё-таки отступила, давая иллюзорное представление, что ночь повержена. Занавески на окнах я плотно закрыла и заглядывала за них, лишь чтобы в очередной раз удостовериться, что снаружи нет перемен. Время я убивала, сидя на диване и почитывая любимые книги. Мне нравились сказки - вот ими-то я себя потчевала вдоволь. Никогда ещё перечитывание давно знакомых наивных историй не приносило мне столько удовольствия. Я бы сидела часами, но время от времени в каком-либо углу начинала трещать догорающая свеча, и мне приходилось её заменять. Учитывая количество свечей, это происходило буквально каждые пятнадцать минут. Точнее я не могла сказать, потому что часов в гостиной не было, а входить в пустую комнату отца за каким-нибудь приборчиком для измерения времени я почему-то страшилась.

 

В первое время я до смерти боялась надвигающегося похолодания. Как-то раз во время школьных девичьих посиделок к нам заявились парни из университета - вроде бы друзья одной из нас. Ребята были хорошие, мы достаточно весело провели время. Некоторые из них были настолько умны и начитаны, что, казалось, нам до них век не дотянуться. Один темноволосый парень, который показался мне довольно мрачным, поведал нам леденящую кровь историю о том, что произойдёт, если солнце вдруг, чисто теоретически, погаснет.

 

- Но ведь такого не может быть, - засмеялась сидящая слева от меня Камилла. Она была навеселе; должно быть, выпила в тот вечер больше всех нас, вместе взятых.

 

- Может, - заявил темноволосый парень. - Солнце обязательно погаснет... через пять миллиардов лет.

 

Срок был долгий, и мы успокоились. Тем не менее, картина вырисовывалась невесёлая. Парень сказал, что всех нас в случае вечной ночи убьёт холод. Произойдёт это довольно быстро: уже через пару дней температура опустится до зимнего, даже если до этого на дворе стояло знойное лето. Через неделю нельзя будет высунуть носа на улицу, не накинув на себя толстый слой тёплой одежды. Через десять дней на планете не останется живых растений, которые способны будут производить кислород; примерно тогда же вымрут животные. Человечество, возможно, продержится дольше, но холод будет нарастать, и в течение первого месяца девяносто девять процентов населения Земли будут мертвы; оставшейся кучке людишек, укрывшейся в бункерах с атомным отоплением или чем-то вроде этого, повезёт больше, но что это меняет?.. Песенка третьей с Солнца планеты будет спета раз и навсегда.

 

- Вы только представьте, - закончил парень свой рассказ. Слова сами действовали как космический мороз; я буквально дрожала от холода. - Не будет никаких войн и убийств. Исчезнут такие вещи, как любовь, весна...

 

- Даже мартини, - подхватил его сосед, хлопнув парня по плечу. Тот окинул его недовольным взором, однако улыбнулся:

 

- Увы, друг, даже мартини.

 

Тут начались простые, но невероятно смешные шуточки, на которые охочи подобные собрания, и разговор быстро перешёл на другие рельсы. Это было несколько лет назад. Я и забыла о том вечере, но вспомнила, когда сидела на диване и пила молочный коктейль.

 

Похолодание. Мрачный парень напророчил мне всего пару дней; потом город накроет зима, которая будет сжимать свои объятия с каждым днём крепче, пока он не умрёт в его тисках. Вместе со мной. Вот почему было так холодно на улицах... Я вскочила и подошла к окну, трясущимися пальцами раздвинула занавески. Из-за стекла в моём воображении дохнул лютый арктический холод, и я поспешила задёрнуть занавески обратно. Этим вечером я не могла больше ни читать, ни есть: сидела, подобрав ноги, на диване, куталась в одеяло, и считала отпущенные мне часы, минуты, секунды, утекающие сквозь пальцы. Там и уснула, а когда проснулась, то, к своему удивлению, не обнаружила на веках коросту инея. В квартире по-прежнему было довольно тепло (свечи, горящие большую часть суток, должно быть, вносили в это дело немалую лепту). Я встала, зажгла фонарь и подкралась к окну, вспоминая мишуристые узоры на стекле, которые я видела зимними утрами. Но когда занавеска нырнула в сторону, луч отразился от непроницаемого дёгтя стекла. Никакой мишуры. И ледяного дыхания зимы тоже не было, в прошлый раз мне показалось. Я простояла в полном ступоре целую минуту, прежде чем до меня дошло, что, судя по всему, скорая смерть мне не грозит. Если бы похолодание было в самом деле, оно давно дало бы о себе знать. Я осторожно улыбнулась уголком рта и почувствовала, что смертельно голодна.

 

Конечно, это было странно. Непонятно, почему не опускается температура, раз солнце перестало всходить (типун на язык мрачному парню из университета). Но если уж на то пошло, то лишено смысла было всё, что меня окружало, начиная от затянувшейся мглы и кончая исчезнувшими стрелками часов на ратуше. Мне оставалось только радоваться, что страшный прогноз не оправдался.

 

Время шло. Я ела, спала, читала. Приучила себя умываться холодной водой, потому что только такая и текла из крана. Эту же воду мне приходилось пить: кипятить было нечем. Сначала я чувствовала себя от этих вещей отвратно, потом привыкла и перестала обращать внимание. Нога полностью зажила, и я перестала хромать на каждом шагу; шишка на лбу тоже опала. Отморожения сошли. Но насколько улучшалось моё физическое состояние, тем ужаснее становилось мне в плане эмоциональном. Книги перестали приносить былое спасение - я переводила взгляд со строки на строку, а сама косилась в окно, ожидая, что вот-вот за занавесками вспыхнет свет. Засыпая, я вдруг ясно слышала, как переговариваются мать с отцом в своей комнате - и вскакивала с удивлённым возгласом, лишь чтобы убедиться в жестокости своих иллюзий. Я стала плакать чаще. Должно быть, содержание соли в слезах значительно повысилось, потому что я сама чувствовала, насколько они стали жгучими, когда они скатывались по щеке. Я ждала хоть чего-нибудь, какого-то изменения в ткани окружившей меня темноты. Но если что и менялось, то только количество оставшихся свеч и батарей. Ну и ещё сны.

 

Сны были худшим, что было со мной в тот период. Они никогда не повторялись, но все напоминали друг друга тем, что после них я просыпалась с криком. Это ещё спасибо, если я просыпалась легко; обычно я в конце концов начинала понимать, что вижу плохой сон, и изо всех сил старалась вытянуть разум из отравленного видения, но не тут-то было: меня засасывало обратно, как пылинку, увлекаемую в жерло пылесоса. Порой я, должно быть, просыпалась целый час, и это стоило мне таких усилий, что единственное, на что я была способна, наконец разомкнув веки - это закрыть их и снова провалиться в забытье.

 

Вот типичный мой сон тех дней (вернее, ночей). Я видела лужайку, над ним - серое небо, напоминающее свинец. Моросил дождь, не сильный, но способный промочить волосы. И в центре лужайки лежал огромный надувной шар с яркой раскраской. Синий, красный, жёлтый цвета перемешивались на поверхности шара. Ветер заставлял его колыхаться, приподнимаясь над травой, и я бежала к шару, чтобы удержать его, помешать быть унесённым ветром. Но, оказавшись совсем близко от желанного шара, я вдруг замечала на его поверхности прямоугольный вырез, через который можно было попасть внутрь - ни дать ни взять цирковой шатёр. Внутри были люди, я видела их тени, деловито снующие мимо выреза. И доверчиво ступала внутрь - но там не было никого, только те же разноцветные узоры, но теперь я видела их с внутренней стороны. Поняв, что попала в хитроумную ловушку, я панически оборачивалась. И, конечно же, обнаруживала, что дверь, через которую я попала в круглое царство, испарилась без следа. Я металась по замкнутому пространству, хватая кулаками по упругим стенам яркой расцветки, но ничего не добивалась. В какой-то момент шар начинал деловито уменьшаться в размерах, словно с него спускают воздух. Места становилось меньше - я замирала в самом центре и догадывалась, что это сон, просто кошмар. Но здесь и сейчас это мне не могло ничем помочь. Что ни говори - шар был, и он стремительно сдувался. Вот тут-то начинались отчаянные попытки проснуться. Я зажмуривала глаза, пыталась закричать, решать в уме математические примеры, чтобы вырваться отсюда... но ничто не могло помочь прервать грозный процесс. В конце концов шар уменьшался до того, что облегал меня полностью упругой холодной резиной, заклеивая рот, нос, не давая возможности дышать... он менял свой цвет с радужного на чёрный. Чёрный, как уголь, чёрный, как ночь; я лежала на полу, свалившись с дивана, и смотрела на этот вакуум. Свечи погасли сто лет назад. Вытирая горячий пот, проступивший на лице, я вставала с пола сначала на колени, потом на ступни, отыскивала фонарь у изголовья дивана и шла ставить новые свечи. Потом доставала очередную порцию еды и принималась за скудную трапезу. Так для меня начинался день.

 

Но это не могло продолжаться вечно. Я чувствовала, как шатается мой разум от этой вязкой тьмы; если в ближайшее время ничего так и не случится, то я сойду с ума. Даже сейчас я стала ловить себя на беспокойном смешке, когда, скажем, случайно опрокидывала только что зажжённую свечу. Это меня пугало.

 

Так что Маяк появился в моей жизни очень кстати.

 

 

(продолжение следует)

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

А мы продолжаем... :angry:

 

 

Глава 6

 

 

Бирюзовый свет горел ровно и тихо, вращаясь вокруг оси, зажатый между двумя домами. Синий луч удлинялся по мере вращения, затем начинал укорачиваться, сверкал фотографической вспышкой когда он был направлен прямо на меня, и скользил дальше, начиная новый цикл. Казалось, он парит на небе, как остров Лилипутия.

 

- Боже мой, - прошептала я; пальцы разжались, и фонарь со звоном упал на асфальт. Но мне было не до него. Я во все глаза продолжала смотреть на волшебный огонёк, мелькающий вдали. И, чего уж греха таить, с замиранием сердца ждала, когда он исчезнет - сгинет, как пламя свечи, на которую капнули водой. Но луч упорно вертелся, не собираясь пропадать. И оставался верным своей пронзительной синеве.

 

Прожектор.

 

Я не сомневалась ни на минуту - чем ещё может быть этот холодный кварцованный отблеск? Это был огромный прожектор, установленный на возвышении где-то за пределами города. В темноте расстояние определить было сложно, но я чувствовала, что свет далёк - за один марш-бросок до него не добраться. Вот почему я не бросила всё и не побежала навстречу лучу, раскинув руки. Вместо этого я подняла фонарь с земли. Батарея проживала последние минуты. Каким убогим и слабым казался белый свет фонаря по сравнению с далёким синим водопадом! Но пока это было всё, что у меня имелось.

 

Ещё десять или пятнадцать минут я наблюдала за одиноким танцем в тёмных просторах, потом усилием воли вырвала себя из апатии. Мне нужно было прийти в себя. Ветер не стал сильнее с прошлого раза, но и не ослабел, так что при дальнейшей задержке я могла легко вернуть себе красные мочки ушей. А зачем я вышла из дома - затем, чтобы пополнить оскудевшие запасы свеч, батарей и еды. Луч был случайностью... конечно, он затмевал по значению все остальные цели, но я приказала себе продолжать делать то, что должна. Резкий скачок от одной крайности к другой - от чёрного отчаяния к лихорадочной надежде, - мог повлечь за собой неприятности, благо я была уже наполовину сумасшедшая.

 

С тяжёлым сердцем я отвернулась от луча и быстро зашагала по пустой улице к магазину. На этот раз я знала, что где лежит, поэтому провела в помещении не больше пяти минут. Клала вещи в пакет как попало; наверняка что-то забыла. Перед глазами стоял только синий свет на небе, больше ничего.

 

Схватив пакет, я выскочила наружу, спустилась по лестнице (на этот раз не стала модничать и обулась в кроссовки) и стремглав полетела назад - туда, где был в зазоре открывался вид на луч.

 

"Его не будет, - твердил голос в голове. - Конечно, не будет. У тебя галлюцинации."

 

Но он был, и выглядел прекрасно: мерное вращение, спокойное и уверенное в себе. Луч словно нашёптывал густым тихим баритоном, что не всё потеряно и в конце всё образуется. Я попыталась хотя бы примерно прикинуть расстояние до источника. Три мили? Пять? Десять или сотня? Ночь стирала протяжённости, оставляя мучительную загадку.

 

"Маяк, - подумала я. - Значит, всё-таки остались люди... Это зов к остальным пленникам ночи".

 

Мне стало так хорошо от осознания, что я не одна, что я рассмеялась в голос. Это было не то истерическое хихиканье, которой я сопровождала свои оплошности, а здоровый звонкий смех. По рукам и ногам разлилась тёплая волна, и холод вдруг стал совсем не страшен. Я почувствовала, как оживаю, и с тела соскальзывает пелена дурмана, которая накрывала меня.

 

Домой я возвращалась с большой неохотой, вся трясясь от возбуждения. Мне не хотелось ждать; я готова была в тот же миг выйти и шагать навстречу свету - идти, идти и идти, пока не дойду. Я металась по квартире из одного угла в другой, чувствуя, как мне стало тесно в своём обиталище. Свечи были слишком темны, еда - слишком пресна; я размышляла о людях, которые ждали меня там, под вращающимся лучом прожектора. Могли ли среди них быть отец с матерью?.. Почему бы и нет, сказала я себе. Они могут быть там. Конечно, они там.

 

Через сорок минут я надела тёплый свитер и спустилась посмотреть на луч ещё раз. Он остался на месте, и казался даже ярче прежнего. Я наблюдала за ним почти час. За это долгое время ничего не изменилось; Маяк по-прежнему драгоценностью пылал над горизонтом, а я по-прежнему была на своей кривенькой улице, на расстоянии световых лет от него. Поднимаясь по лестнице, я с грустью думала об этом. Первый пыл радости начал угасать, и я оценивала свои шансы более трезво. Конечно, я могла собрать кое-какие пожитки и отправиться хоть завтра (интересно, когда оно начнётся, это "завтра") в паломничество, но... что-то во мне ломалось, стоило представить себя, идущей вдоль тёмных улиц, потом выходящей из города и углубляющейся в шумящий во мгле лес.

 

Свернувшись калачиком на диване и накрывшись одеялом, я спросила себя с максимальной серьёзностью, смогу ли сделать это: отправиться в путь, когда неизвестно даже точное расстояние до Маяка. Не говоря уже о том, что, вообще-то, никто мне не говорил, что под прожектором будут люди, а если даже будут, то они меня воспримут с радостью. Вдруг синий луч - кровля тех, кто наслал на мир эту бесконечную тьму? Об этом я как-то раньше не думала...

 

"Хорошо, пока оставим это. Простой вопрос: допустим, до прожектора миль пятьдесят. Значит, идти придётся по меньшей мере три-четыре дня. А если сто миль - прогулка растянется более чем на десять дней. Сколько еды и питья я должна брать с собой? Не будет ли тяжело нести всё это?"

 

Я размышляла, но ни к чему определённому эти мысли не приводили - лишь изводили мозг, вызывая головную боль. В конце концов, я устала и заснула. И мне опять приснился сон - на этот раз, слава Богу, не кошмар. Во сне я видела, как толпа людей (их лиц я не видела из-за темноты) натягивает канат, водружая над домом огромный прожектор. Люди не молчали - они говорили, шутили, даже посмеивались. Наконец, прожектор был установлен, и я почувствовала (именно почувствовала, а не увидела - во сне так бывает), как чья-то рука дёрнула рубильник, подавая питание. Лампа прожектора загорелась и вылила на меня целое море синевы. Просыпаясь, я услышала радостные возгласы людей и дружный смех. Они победили темноту.

 

Сон произвёл на меня неизгладимое впечатление. Я была уверена с первой минуты, как проснулась, что это не просто фантазия взбудораженного разума: я видела то, что произошло на самом деле - как оставшиеся люди воздвигали Маяк, обрушивший власть слепоты. Это были хорошие люди, и они приняли бы меня, если бы только я дошла до них. А я была здесь...

 

Но ведь для того и предназначался Маяк - чтобы я увидела и пришла, разве не так? Иначе почему его поставили на такой высоте?.. Те люди, они понимают: единственное, что может помочь продержаться - сплочение. И, быть может, в эту секунду какой-нибудь другой потерянный в соседнем городе уже встаёт на дорогу, отражая восхищёнными зрачками синий отблеск.

 

Я думала, думала, но так и не решилась. Слопала вместо этого двойную порцию пищи и мерила шагами свой дом, который недавно был таким тёплым. Мне становилось страшно до потери пульса от одной мысли про лесное путешествие; всю сознательную жизнь я жила в городе, редко выходя за пределы своего квартала, и лес был для меня совершенно чужим зловещим миром. Когда мы ходили осенью по грибы, я боялась оставаться одна средь деревьев даже на минуту. Шумящие верхушки, стрекот насекомых, окружающий со всех сторон - и воспоминание пробивает на холодный пот. Что уж говорить о ночном лесе, да если путь мне предстоит не на одну или две мили, а на пятьдесят, может, даже, сто? Нет, я была не готова.

 

Я осталась в доме. По-прежнему зажигала свечи и читала книги, но теперь в распорядке дня появился ещё один элемент: несколько раз в день я выскакивала на улицу и минутами смотрела на Маяк. Каждый раз, когда я подходила к зазору между домами, пульс у меня учащался, предчувствуя ужасное: исчезновение луча. Но каждый раз он сиял в темноте, не сходя с места. Иногда мне даже казалось, что я вижу края ржавых туч, которые он слизывает при своём вращении, и я слышу какое-то гудение с той стороны. Но это, скорее всего, уже было чистое воображение. Когда щеки начинали холодеть, я удовлетворённо вздыхала и плелась назад, в свой дом, мучимая двоякими позывами. В груди что-то щемило, призывая меня как можно скорее отправляться в путь. Я не спорила с этим побуждением - оно обычно сходило само собой, стоило мне войти в сумрачную гостиную и усесться на мягкое ложе дивана. А если не помогало и это, я принималась нагло врать себе, говоря, что завтра (самое большее - послезавтра) хорошо об этом подумаю. Но не сегодня, идёт?.. Обманутая сущность успокаивалась до поры до времени, к моей вящей радости.

 

Не знаю, до чего продолжалась бы эта игра в ложь, если бы не случай, который показал мне, что моё положение в доме далеко не так безопасно, как кажется. За долгое время я привыкла к темноте, перестала бояться её. И, конечно, напрочь забыла о всепоглощающем ужасе в офисном здании. Как оказалось, напрасно. Даже если мне удалось стереть из памяти встречу с существом, наблюдавшим за мной из туалетной кабинки, ОНО этого не забыло.

 

У меня в очередной раз истощились запасы еды, и я собралась в магазин. Взяв пустые пакеты, я пошла по привычному маршруту, по пути немного полюбовавшись на Маяк. Магазин стал для меня почти вторым домом: со временем его кладези закончатся или зачерствеют, но пока я не хотела об этом думать. Просто обошла прилавки и набила пакеты продуктами (в основном фабричного производства, вроде конфет и печений, ибо другие начали портиться), потом спокойно вышла. Я уже спускалась по лестнице, когда услышала под зданием тихий, но очень злой смешок.

 

Нога замерла на полушаге. Я превратилась в каменный столп, прислушиваясь до звона в ушах. Я что-то слышала, но это мог быть обман слуха. Даже скорее всего, оно так и было, ведь кто может смеяться под зданием, я же одна в городе...

 

Едва я более-менее вбила в голову эту мысль и опустила ногу на ступеньку, как смех раздался снова. Задорный, но в то же время жестокий - так смеётся ребёнок, глядя, как кот живьём пожирает мышку. На этот раз я обернулась и посмотрела туда, откуда доносился смех; фонарь начал отбивать в ладони твист. Обычное здание... бетонные сваи под фундаментом, и там белеют обрывки какой-то бумаги... ничего. Я повела лучом дальше, под основание, и увидела нечто, похожее на старую мятую шкуру. Несколько секунд понадобилось мне, прежде чем я уразумела, что это не шкура, а мёртвая собака, брошенная здесь. Вот и клыки, торчащие из пасти, и глазницы...

 

"Но почему она такая маленькая?" - мельком удивилась я. Ответ пришёл быстро, когда я посмотрела на лапы, иссохшие, сморщённые, превратившиеся в тонкие отростки. В теле животного не осталось ни одной капли крови. Кто-то или что-то высосало всю жидкость, сделав из собаки мумию из папиросной бумаги. Смятая шкура с клочками шерсти прилегала к рассыпающимся костям. Я облизнула губы, которые вдруг пересохли. Должно быть, мгновением позже так и так бросилась бы бежать - даже если не услышала опять смешок, но уже совсем близко от себя, и почувствовала смрадный запах, подкрадывающийся слева. Запах гнили и отрытых в лунном свете могил. Он заставил меня сначала попятиться, выпустить пакет из рук, потом потерять восприятие того, что происходило. На какое-то время была темнота; когда я очнулась, то увидела, что бегу на всех парах к дому, схватившись обеими руками за погасший фонарь. Удивительно, что я так и не издала ни звука. Зато уши полнились жуткими образами: топотом тяжёлых сапог, который нагонял меня, тяжёлым дыханием за затылком, и тем самым тихим холодным смешком. Я не помню, как обогнула дом, нашла подъезд и поднялась в квартиру. В следующем кадре я лежала навзничь на диване лицом вниз, кусая край подушки, и задыхалась от одышки. Наверное, худшее чувство в мире - когда вдыхаемый воздух наполняет грудь огнём вместо того, чтобы питать тело жизнью. У ног перекатывалась потухшая свеча, которую я задела ногой.

 

"Заперла ли я дверь? - вдруг подумала я. - Наверное, нет... ОНО может войти!"

 

Пришлось встать и направиться в прихожую, чтобы закрыть входную дверь на железный засов. Отец никогда не пренебрегал безопасностью. Такой же засов он установил на работе; тогда это казалось немного странным. Сейчас я, кажется, поняла его.

 

Я прислушивалась, держась руками за металлический засов и приложив ухо к двери. На лестничной площадке было тихо. Никто не ломался наверх, круша перила, и тот жуткий нечеловеческий смех тоже не тревожил барабанные перепонки. Я закрыла глаза. Похоже, удалось оторваться...

 

"Но ОНО видело тебя. Видело, как ты вбежала в этот дом. Теперь он в курсе, где ты живёшь, и сможет навестить, когда ему захочется."

 

Как я ненавидела в эти мгновения свою вторую половину, которая всегда оставалась циничной и, кажется, упивалась тем, что пугает меня до помутнения разума!.. Приказывать ей заткнуться было бесполезно - несмотря на всю свою вредность, она говорила истину. Если я сама ещё чуток сомневалась в реальности только что увиденного, то она уже знала, что ОНО существует - чудовище, которое делило со мной в городе кров этой ночи. Может быть, именно на его совести были жизни многих детей, которых утащила в непроглядную мглу мохнатая лапа из-под кровати. Я видела его жертву, бедную собаку, из тела которой была высосана вся кровь. Должно быть, ОНО развлекалось, пугая меня. Выследило меня давным-давно и теперь играло со мной, как хищник со слабой добычей, зная, что я никуда не убегу. Никуда...

 

Я отлепилась от двери и вошла в гостиную, всё ещё тяжело дыша. Жёлтое пламя свеч подрагивало. На диване лежали обёртки от картофельных чипсов, съеденных накануне. Подушка упала на пол, когда я вставала. Я ощутила, насколько хрупки и лживы так называемые уют и безопасность, воссозданные мной в пределах гостиной. Одно дуновение - свечи погаснут, и квартира ничем не будет отличаться от других жутких местечек, где властвует темнота.

 

Здесь было опасно. Опасно, как нигде более.

 

"Мне нужно уходить, - в панике подумала я. - Уходить, и как можно быстрее."

 

 

Глава 7

 

 

Прощание с родным гнёздышком не заняло много времени. Это только в фильмах в момент расставания играет пафосная музыка, и по лицу героев крупным планом катятся слёзы. В моём случае ни музыки, ни оператора не было. Я ждала наплыва грусти, когда в последний раз оглядывала дом, где жила все двадцать лет, но ничего не дождалась. Страх перед неизвестным был, и какой-то нездоровый подъём духа тоже имелся, но не грусть. Я упёрла луч фонаря на погашенные свечи, вздохнула и повернулась к двери. Переступила за порог, прошла горловину коридора и начала спускаться, не забывая напрягать слух. ОНО могло устроить мне засаду, скажем, внизу у почтовых ящиков.

 

На этот раз я была обута в кроссовки. Учитывая, по каким местам мне предстояло идти, разумнее было бы выбрать непромокаемые сапоги, но они были слишком тяжелы - в них я выдохлась бы за считанные минуты. Тёплые брюки и тёплый шерстяной свитер - теперь холод мне не страшен. Я взяла с собой и вязаную шапочку, но пока положила её в зелёный рюкзак - шапка закрывала уши, а слух мне был сейчас нужен, как никогда. Кроме шапки, в рюкзаке лежали перчатки, спички, ножи, блок батарей для фонаря, мелочи, которые я посчитала потенциально пригодными - и целая армия сухой еды и питья в бутылках. Рюкзак ощутимо тянул спину, но я вчера провела целых три часа, расхаживая с ним в полном облачении из прихожей в гостиную, и убедилась, что расход сил не катастрофичен. Если отдыхать через разумные промежутки времени, то передвигаться буду вполне сносно. Посмотрев на себя в зеркале в ванной комнате, я не удержалась и фыркнула. Двойница за стеклом превратилась в какую-то предводительницу альпинистского кружка.

 

Почтовые ящики были открыты. Я замедлила шаги, слушая биение пульса, потом рванулась к двери подъезда. Никто за мной не погнался, и я свободно выскочила наружу. Здесь всё осталось, как было в первый день: я поймала в круг света граффити "1977", потом обвела лучом вокруг себя, всматриваясь в каждую деталь. Я была почти уверена, что вот-вот неизвестная тварь набросится на меня из своего укрытия, разгадав мои планы. Я ждала, готовая порхнуть в приют дома, как только восприму малейший сигнал об опасности.

 

Его не было.

 

Выждав, пока не надоело, я пошла вдоль стены по направлению к улице. Семенила почти птичьими шажками - с такими темпами, чтобы дойти до Маяка, мне потребовалось бы не одно тысячелетие. Я честно старалась ускориться, отбросить свой страх, но не могла. Ноги еле отрывались от земли, словно в подошвы кроссовок вложили свинцовые пластины. Одно прикосновение ветра к шее - и я уже с криком бежала бы обратно, но ветер ненадолго умолк. Это лишь добавляло мне угнетённости.

 

Наконец, я вышла к улице и протопала в знакомый наблюдательный пункт. Маяк горел над горизонтом, как и в первый раз, когда я увидела его. Я прикинула направление. Север?.. Нет, скорее, северо-восток. На той стороне от города не было гор или иной возвышенности, чтобы прожектор был виден с такого расстояния. Значит, что-то другое... Я не стала утруждать себя напрасными догадками. Главное -дойти, а там все вопросы разрешатся сами собой. Там люди...

 

Непрерывно оборачиваясь, я зашагала по улице, наконец-то набирая скорость. Монстр ушёл, он не заметил моё бегство. Когда он опять вернётся на свой пост, эта пещерка будет уже пуста. Я буду далеко на пути к Маяку... Сворачивая на другую улицу, я легко приподняла руку в знак прощания.

 

Автомобили были тут как тут. "Джип" по-прежнему старался поцеловаться с "доджем", но это у него никак не получалось. Ухмылки на радиаторах стали на порядок ехиднее, но на этот раз им не удалось меня напугать. Я знала, что поблизости прячется опасность пострашнее, чем бамперы пустых машин.

 

- Чего пялитесь? - сухо поинтересовалась я и собралась пройти мимо, когда в голову пришла мысль. Я остановилась и направила фонарь прямо на лобовое стекло "доджа", извлекая из темноты спинки кресел с синим бархатом.

 

Вот машина. Цель её существования - возить людей. Сейчас она не работает, но, возможно, если я отыщу ключ зажигания в салоне...

 

"Ты не умеешь водить машину."

 

Оно-то, конечно, верно, но я много раз видела, как это делают другие - вроде ничего необычного. Просто поворачиваешь ключ, ставишь передачу и нажимаешь на педаль газа (не забывая, конечно, вращать рулём). Если надобно остановиться, то нужно ударить ногой по педали тормоза. От меня не требовалось так много мастерства - в конце концов, я была бы единственным водителем на дороге. Сложнее всего будет выехать из города, не задевая другие автомобили, громоздящиеся на проезжей полосе. Но я была уверена, что как-нибудь справлюсь с этим...

 

Если только машина заведётся.

 

"Но ведь зажёгся же фонарь."

 

Ну и что? Из кранов вода текла холодная, а горячей не было в помине - если уж на то пошло, какой смысл в этом?.. Фонарь и "додж" имели более разительные отличия, нежели два крана подачи воды.

 

Я подошла к машине и дёрнула за ручку дверцы. Когда она легко открылась, я подавила в себе позыв отпрянуть - должно быть, боялась, что из салона на меня вывалится какой-то скелет. Скелета не было, зато на водительском кресле сиротливо валялась газета с голой девицей на обложке. Луч фонаря прыгнул влево. Ключи висели в замке зажигания. Я понятия не имела, в каком они положении - двигатель включён или отключён, - но предчувствие разочарования покрыло мой язык медным налётом. Медленно я протянула руку и коснулась ключа, поворачивая его вправо - он сопротивлялся. Тогда я начала крутить ключ влево. Здесь он повёл себя менее строптиво и со щелчком развернулся. Машина не шелохнулась, не выдала струю выхлопных газов, не заурчала мотором. Она была мертва. Я вернула ключ в прежнее положение. Ноль реакции.

 

- Что и требовалось доказать, - пробормотала я, вспомнив школьные уроки. Вкус меди во рту усилился; проведя языком по нёбу, я выпрямилась, встряхнула фонарь в руке и резво пошла дальше, не позволяя себе жалеть о произошедшем. Я всего лишь попыталась немножко облегчить себе жизнь, но не получилось. Что тут такого. Не повод закатывать трагедию.

 

Это путешествие я запомнила очень хорошо, и в дальнейшем могла вспомнить с кинематографической точностью. Я ходила по хитросплетениям улиц, постепенно подбираясь к пригороду. Строения опять казались исполинскими изваяниями, готовыми обрушиться на меня за малейшую провинность. Ветер ожил и бесновался на крышах. Он не собирался молчать, как в прошлый раз: я слышала его крики в водостоке, а над головой надрывно выли электрические провода. У входов в здания он теребил плохо закреплённые вывески, заставляя их издавать лязг. Ветер пытался меня запугать, заставить вернуться в свой дом. Он донёс до меня бой часов на ратуше, многократно усилив и растянув в пространстве. Двенадцать ударов почти слились друг с другом, образуя непрерывное мрачное гудение. Город перестал прикидываться глухим: сегодня он был полон звуков, от которых сердце покрывалось инеем. Сколь бы я ни пыталась себя приободрить, я всё равно попала под влияние этого угнетающего оркестра и время от времени резко водила фонарём, когда мне казалось, что в темноте кто-то шевелится. Особенно плохо мне бывало, когда Маяк надолго скрывался за высокими домами. Но стоило ему выглянуть и подмигнуть мне синим лучом, я выпрямляла спину и прибавляла шаг.

 

Многоэтажки редели. Я была в одном из тех районов, куда родители не рекомендуют ходить своим детям. Дома здесь были низкими и серыми, располагались хаотично. Сама улица шла неровно, сворачивая то налево, то направо. Машин тоже убавилось. Даже воздух здесь был немного другим, с оттенком чего-то горького. Ветер музицировал вволю на проводах, ржавых трубах и на листах железа, которые непонятно почему свисали со стен некоторых домов. По обе стороны дороги росла низкая колючая трава, которая выглядела в электрическом свете почти белой. Я видела собачьи конуры, в обилии расположенные у маленьких домиков, и инстинктивно обходила их стороной. Наверняка собаки сгинули вместе со своими хозяевами... но ведь осталась же та псина, из которой ОНО высосало кровь под магазином.

 

Чтобы сохранять спокойствие, я стала на ходу напевать под носом песни, которые недавно занимали верхние строчки в телевизионных хит-парадах. С удивлением обнаружила, что нехитрое занятие здорово отвлекает. Я шла в песнях от первого места к последнему, и добралась до седьмого места, когда вступила в последний квартал города. Тут велось строительство: несколько высотных кранов протягивали длинные руки в различные стороны, а под ними припарковался здоровенный бульдозер. Жилых домов почти не было, если и были, то их вид был жалок до слёз. Часть улицы была перекрыта, и на ограждении висела ярко-жёлтая табличка с чёрной надписью: "СТРОИТЕЛЬНАЯ ЗОНА. ДВИЖЕНИЯ НЕТ". Ещё одна ограда располагалась за кранами, на расстоянии полутора сотен футов. Там уже начиналась поляна; город терял на ней свою власть, чтобы передать её лесу.

 

Я встала перед табличкой и несколько раз перечитала лаконичное сообщение. Только потом подняла голову и посмотрела на чёрную стену деревьев, перешёптывающуюся за поляной. Я не видела дороги, но знала, что она есть и пронизывает лес насквозь до соседнего города. Чёрная гряда опушки отчётливо выделялась на фоне небосвода - тоже чёрного, но в другой гамме. Чёрное на чёрном. Я нервно дёрнула губой. Неужели мне придётся войти туда, в эти жуткие владения? Разве нет другого шанса?

 

Маяк сверкал над деревьями, зазывая к себе. Никогда ранее я не видела его таким великолепным. Пока я пересекала черту города, он ни на йоту не приблизился. Впрочем, я на это и не рассчитывала.

 

Я закрыла глаза и вызвала в памяти картину сновидения - синий зрачок прожектора, вспыхнувший во тьме, и радостные возгласы людей, которые его воздвигли. И пошла вперёд, не поднимая век. Сделала это, только когда перелезала через проволочное ограждение на той стороне площадки. Чуть повозилась с рюкзаком, который зацепился за проволоку, и ступила на поляну. Трава была такая же, как возле дорог - короткая и чахлая. Ближе к опушке она немного удлинялась, но стебли устало поникли, изголодавшись по солнечному свету.

 

Сплошная гряда распалась на отдельные кривые стволы, шевелящие причёсками-кронами. Между ними пролегала тонкая грунтовая дорога. Я бы предпочла асфальтированное шоссе, но таковых по эту сторону города не было. У кромки леса пахло совсем иначе, чем в городе. Должно быть, именно этот запах называли "дыханием природы" и восторгались им во время летних пикников, но у меня он не вызвал ничего, кроме лёгкой тошноты. Внутри живота зашевелились влажные червячки, и я рьяно устремилась вперёд, чтобы не давать им волю. Я сделала выбор. Поворачивать назад поздно.

 

Но, достигнув опушки, я всё же на мгновение остановилась и посмотрела назад. Краны отсюда уже были не видны, слившись с небом; за ними раскинуты много кварталов, тёмных и нежилых. Когда-то они были полны людей... но теперь город спал нездоровым сном, насланным ему извне. Крыши тоскливо ревели под ветром - этот звук достигал моих ушей даже здесь.

 

"Я вернусь", - пообещала я то ли себе, то ли городу, и пошла вглубь леса, схватившись крепче за лямки рюкзака.

 

 

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Продолжение...

 

 

Часть вторая

ЛЕС

 

 

Глава 8

 

 

В каждой уважающей себя сказке есть отрывок, где герою или героине приходится преодолевать зловещий дремучий лес, наполненный недружелюбными тварями. С моей любовью к сказкам я знала это точно. Приходилось тешить себя тем, что обычно исход путешествий бывал благополучным, и он (или она) в конце выбирались из леса.

 

Я шла быстро, продолжая напевать, стараясь не обращать внимания на то, что меня окружало. В этом мне помогала темнота - если игнорировать неровную дорогу под ногами, можно было представить, что я по-прежнему в городе и прогуливаюсь по кварталам. Плотная масса деревьев глушила порывы ветра, так что холодно не было. Но шапочку я надела - не хотела слышать шум ветра, покачивающего острые верхушки. Так что единственными предателями могли оказаться мои собственные мысли, которых вечно заносило туда, куда не нужно. Вот я и силилась отключить способность соображать, забивая голову всякой чепухой, которая подворачивалась. Когда запас песен, которых я знала, начал подходить к концу (конечно, их было много больше, но, как назло, ни одна не всплывала в мозгу), я вспомнила о школьных днях и занялась составлением досье на своих бывших одноклассников - начиная от лучшей подружки Ирен и кончая заикой Лео, который все десять лет просидел на задней парте и дышал мне в затылок.

 

Но полностью погрузиться в себя, конечно, было невозможно. Я чувствовала всеми порами тела, как ряд деревьев вокруг становится гуще и подступает к дороге. То и дело далеко-далеко трещали ломающиеся ветки; обычно это приводило к тому, что я забывала нить мыслей на полуслове. Ветки не могли ломаться сами собой, не так ли?.. Про лесных зверей я как-то не подумала, когда становилась на путь. С другой стороны, хищников в наших краях вроде бы не водилось. Вроде бы. Я никогда особо не питала интерес к флоре и фауне родной местности.

 

Маяк исправно мелькал, иногда исчезая за стволами, иногда появляясь. Что меня ободряло, так это то, что грунтовая дорога пока тянулась аккурат по направлению к нему. Я не представляла, что предприму, если дорога вдруг решит повернуть под прямым углом и уйти восвояси. И не хотела об этом думать, надеясь на лучшее.

 

Через час состояние дороги стало настолько плохо, что мне приходилось следить за каждым шагом, чтобы не оступиться. По краям грунт осыпался, тут и там посредине дороги торчали огромные булыжники. Резкие ухабы были отдельной проблемой, они доставили мне немало неприятностей: я наступала ногой прямо на яму и, потеряв равновесие, падала на колени. Теперь я поняла, что идея с машиной была изначально обречена. По такому месту не то что легковой автомобиль, даже танк не проехал бы. Когда-то (небось во времена Гражданской войны) дорога, должно быть, находилась в хорошем состоянии, но деньки её миновали.

 

Лямки рюкзака тяжелели с каждой преодолённой сотней футов. Когда стрелки показали третий час путешествия (всё-таки перед уходом я осмелилась войти в рабочую комнату отца и не глядя нашарить одни из наручных часов, которые в обилии лежали на столе), я почувствовала, что нуждаюсь в отдыхе. Мне не хотелось останавливаться: когда ты не движешься, держать мысли в узде гораздо сложнее. Но спина болела, да и ноги тоже возмущённо постреливали. Этот бунт подавить я не могла, пришлось сдаться.

 

"Только чуть-чуть", - сказала я себе, снимая рюкзак и усаживаясь на него. Упёршись локтями на колени и обхватив щёки ладонями, я стала смотреть на ровный конус, рассеивающийся из лампы фонаря.

 

Лес шумел. Теперь, сидя здесь, я слышала это очень отчётливо даже сквозь шапочку. Шум был неровный, да и неудивительно: ведь он исходил не из какой-то одной точки, а сливался из шёпота тысяч деревьев. Что мне показалось странным, это то, что гул пульсировал, как морской прилив, иногда стихая, иногда подкрадываясь ближе. Во время прежних походов в лес я этого не замечала. Это действовало как гипноз, отключая систему тревоги разума, приглашая в сон. Я мотнула головой, чтобы не поддаться влиянию. Спать ещё рано. Сегодня я должна идти хотя бы семь-восемь часов...

 

Опять этот треск. Я подняла голову. Где-то у горизонта, но я услышала ясно: сначала громкий хруст, потом, спустя пару секунд - мягкий шлепок, когда отломавшийся сук долетел до земли. Может, это и не животные никакие. Может, в лесу всегда так - ветки отламываются под своим весом. Хоть бы так.

 

Отсчитав пятнадцать минут по часам, я нехотя встала. Пора идти и сокращать путь, пока свежи силы. На следующем привале можно будет перекусить, а пока я голода не чувствовала, так как до отказа набила живот перед тем, как выйти из дома. Я отправилась дальше, на ходу разминая ноги. Дорога шла строго вперёд. Через четыреста футов я увидела накренившийся дорожный знак на обочине, предписывающий водителям грузовиков держать между собой дистанцию в двадцать футов, а легковым автомобилям - в пятнадцать. До этого меня навещала плохая мысль, что дорога может вести вовсе не в другой город, а в какую-то зону лесозаготовок, где прервётся. Теперь я уверилась, что это не так, раз посюда ходили легковушки.

 

"Что ж, пока всё идёт хорошо, - удовлетворённо подумала я. - Лес как лес, и никаких ужасов. Видишь, милая, ты зря так страдала."

 

Радовалась я, конечно, рано. Лес только готовил для меня свои сюрпризы.

 

После первого отдыха я шла ещё часов шесть, делая передышки. Всё это время меня ничто не сильно обеспокоило - разве что пришлось один раз поменять батарею в фонаре, потому что прежняя успела истощиться. Голод я начала чувствовать только в конце путешествия, до этого желудок не подавал никаких сигналов. Когда ноги от долгой ходьбы начали болтаться как деревяшки, прикрепленные к тазовым суставам, я решила, что, пожалуй, на сегодня хватит. Я уже чёрт-те на сколько миль ушла в лес. Маяк стал казаться ближе - правда, я не была уверена, что не выдаю желаемое за действительное. Но если задерживать на луче взгляд и сравнивать с картиной, извлечённой из страниц памяти, разум ловил какие-то смутные изменения, слишком незначительные, чтобы глаза замечали их.

 

Пока шла, я надеялась наткнуться на какое-либо строение, в стенах которого можно провести несколько часов во сне. Придорожная будка, что ли... Но дорога была узка и пустынна, и надежды обратились в прах. Судя по всему, мне светила перспектива переночевать под открытым небом. Я сняла рюкзак с плеч и с облегчением бросила на землю. Лямки были достаточно широкими, но так долго лежали на плечах, что наверняка оставили багровые следы. Я несколько раз резко провела плечами - на этом физзарядка окончилась. Мне хотелось сидеть, и хотелось есть.

 

Четверть батона чёрного хлеба и рыбные консервы. Такой рацион я выбрала на ужин (или завтрак, или обед, или всё, что угодно), покопавшись в рюкзаке. И тут только сделала одно неприятное открытие. Консервы-то у меня были, и в довольно значительном количестве, но взять консервный нож я запамятовала. У меня был только нож обычный, кухонный, не приспособленный для консервных банок.

 

- Чёрт, - огорчённо процедила я сквозь зубы. Беда была невелика, но она показала мне, что я отнюдь не такая умная, как навоображала. Я-то полагала, что предусмотрела всё - и вот на первой же трапезе выясняется, что это не так. Что ещё я забыла?

 

Консервы я открывала долго и нудно, смертельно боясь сделать неловкое движение и пролить содержимое на землю. Вроде бы нехитрое дело - сначала резкими ударами вбить нож в крышку банки, затем распарывать жесть по кругу. Началось с того, что я никак не могла проколоть крышку. Потом это кое-как получилось, но жесть оказалась стойче к распорке, чем я думала. Я запыхалась, прежде чем крышка наконец отвалилась по неровному срезу. Устроившись на рюкзаке, я стала трапезничать под непрекращающийся гул деревьев.

 

Хлеб был сам по себе невкусен и напоминал камень (неудивительно, его испекли чуть ли не две недели назад). Я даже порезала язык об острый край ломтика. Но в сочетании с рыбой получалась вещь вполне съедобная, особенно если запивать его колой (само собой, тут тоже нужно было соблюдать экономию). Жаль только, что хватало лакомства ненадолго - буквально пара минут, и я поймала себя на том, что облизываю кончики пальцев, нервно покашиваясь в сторону рюкзака, на котором сижу.

 

"Всего ещё один кусок... или пакетик с чипсами, у меня ведь их там много."

 

Ладонь незаметно легла на ткань рюкзака, ощупала через неё батон, который выпирал сбоку. Я раздражённо убрала её и поднесла к лицу. Мне нужно беречь запасы. Ещё неизвестно, сколько продлится эта дорога.

 

"Ну хоть чуть-чуть..."

 

"Перестань канючить", - строго сказала я пронырливой части своего разума, которая представала в сознании как маленькая белокурая девочка с синим бантиком на голове, прижимающая к груди плюшевого тигрёнка - прямая противоположность той циничной особе, которая иногда заговаривала во мне. Она меня бесила. Хотя, что греха таить, я хорошо понимала бедную девочку.

 

Трапеза окончена. Теперь нужно было подумать о костре. Я не могла спать на дороге без источника тепла рядом - какая бы одежда у меня ни была, я бы сразу схватила простуду. А то и хуже. Но для костра нужен был хворост, и за ним необходимо было идти в лес. Вот почему я оттягивала это дело, как могла. Когда еда кончилась, я просидела на рюкзаке минут, наверное, пять, собираясь с духом. Потом подняла фонарь и направила луч в сторону от дороги.

 

Стволы громоздились цельной стеной, и расстояния между ними не превышали трёх-четырёх футов. Хвойных было мало - земля была устлана опавшей листвой (на дороге листья тоже были, но я как-то не обращала на них внимания). Жёлтый цвет в красках ночи, смешанных с электричеством, превращался в бурый. Рядом со мной, чуть ли не нависая над дорогой, росло старое кривое дерево, вызывающее отвращение бесчисленными дуплами и морщинистой корой. Названия его я не знала, но предположила, что дуб или лиственница. Плохой знак, что я устроила привал рядом с этим уродцем. Костёр нужно будет развести подальше...

 

Опираясь на руки, я встала и сделала шаг к полосе, разграничивающей дорогу и лес. Стволы застыли, как на фотографии, лишь редкие опадающие листья давали знать, что передо мной не снимок столетней давности, а реальный пейзаж. Я заметила, что ив или молодых деревьев в ассортименте считай не было, а ветки располагались высоко на стволах. Со сбором хвороста назревали проблемы.

 

Неприятно было ходить по палой листве - всё сморщилось и высохло, и под подошвами раздавался громкий хруст, будто я прогуливалась по костям. Я внимательно смотрела по сторонам в надежде отыскать что-нибудь полегче, чем многотонные стволы. Как назло, рядом с дорогой было чисто, что корова языком лизнула. Росли какие-то колючие кусты, больше напоминающие траву; они доходили мне только до голени. Когда я несильно пнула одного из них, иссохший стебель отломался у основания, и куст с шуршанием упал.

 

Наконец, я увидела торчащий из-под земли корень большого дерева. Его можно было попытаться отломать, и я стала прокладывать дорогу к цели. Корень лежал в очень неудобном месте: чтобы взяться за него, мне пришлось податься вперёд, протискиваясь между двумя здоровенными деревьями. Стволы обхватывали грудь, как колодки, усиливая клаустрофобию. Чтобы действовать во всю мощь, мне понадобились обе руки. Я попробовала зажать фонарь в зубах и светить им перед собой, но челюсть ужасно заныла на пятой секунде этого эксперимента, и фонарь срочно перекочевал обратно. Как это ни неудобно, пришлось положить его под ногами и заняться корнем вслепую, ориентируясь на память. Я раскачивала его, надавливала локтями, тянула к себе - но он оставался на месте, такой неподвижный и вполне довольный собой. Пот заструился по лбу; я начала терять терпение и стала с остервенением выкручивать упрямое деревце, вышёптывая не сильно высокие слова. Раздался треск, и корень - вернее, один из его частей - остался у меня в руке. Я победно фыркнула и потащила его на дорогу.

 

Не мытьём, так катаньем я набрала кучу хвороста, которая показалась мне достаточной для разведения костра и поддержания в течение четырёх-пяти часов. Я раньше кострами не занималась, так что могла только догадываться о правильности своих расчётов. Посмотрев на часы, я удивилась: если верить стрелкам, я потратила на сбор хвороста ни много ни мало два с половиной часа.

 

Сложив нечто вроде шатра на середине дороги, я обложила его сухими листьями и вытащила коробок спичек. Перед тем, как поднести огонь к своему творению, критически осмотрела его со всех сторон: правильно ли я всё смастерила, не грозит ли мне пожар. Ветра, как я уже говорила, особо не чувствовалось. На дороге не росло ничего, что могло бы подхватить искру. Я присела и чиркнула спичкой. Листья занялись сразу, вспыхнув ярко-жёлтым пламенем. Они притягивались, перенимая огненного зайчика друг у друга. Вскоре хворост, из которого был сделан "шатёр", начал потрескивать. Вверх потянулась струйка дыма - сначала тонкая, потом она стала чернее и гуще. Костёр разгорался.

 

Я стянула с кистей перчатки, которые надела во время работы, и поднесла руки к огню. Удивительное ощущение: до сих пор мне не казалось, что я мёрзну, но стоило почувствовать теплоту, исходящую от костра, и я осознала, что до этого находилась в состоянии замёрзшей сосульки. Честно, у меня начали стучать зубы, да так, что не попадали друг на друга. Желание теплоты было ненасытным: как только я поворачивался к огню правым боком, начинал мёрзнуть левый, а если я грела грудь, то спина отчаянно вопила, что она тоже имеет право на частичку заботы. Я вертелась у костра, забыв обо всём, пока щёки не запылали от жара, а подушечки пальцев не стали ярко-алыми. Тогда я напомнила себе, что костёр вечно гореть не будет, а с каждой минутой времени на благословенный сон остаётся всё меньше.

 

Спальный мешок или полотнище, чтобы лежать на нём, я, конечно, взять с собой не могла. Так что оставалось лишь подоткнуть под голову рюкзак и лечь прямо на землю у костра, надеясь, что тёплая одежда заменит матрац. После утомительного труда очень хотелось принять ванну или душ, но о таких удобствах мне придётся забыть надолго. Сначала я лежала боком, повернувшись к костру, и наблюдала за пляской оранжевых искр, улетающих вверх. Интересно, думала я, есть ли в лесу кто-нибудь, кто сможет увидеть этот пылающий остов, кроме меня? Насекомые... гадюки... звери... неужто всех их тоже нет? Как-то не верилось. В городе я видела мёртвую собаку, разодранную монстром - это означало, что в чёрных тенях деревьев тоже мог кто-то прятаться. Но доселе слух не улавливал никаких признаков жизни в этом тёмном месте, кроме треска сучьев. Зверей нет, сказала я себе. Бояться нечего. Ты здесь одна.

 

Одна, значит. Я повернулась на спину, почувствовав, что бок начинает ныть. Чёрный холст небосвода взирал на меня, не имеющий ни единой трещинки, через которую мог бы излиться свет. Мне стало не по себе. Я перевела взгляд вправо. Маяк скрывался за оголяющимися кронами дерева, но я видела его блеск, ритмично пульсирующий над горизонтом. Такую вспышку дают сварочные аппараты, когда вечером смотришь из окна на воздвигающийся дом.

 

"Один день позади. Самое большее неделя, и я буду там..."

 

Тёплая мысль не могла разогнать невыразимую тоску, которая овладела мной. Даже засыпая, я чувствовала себя букашкой, потерянной в громадной пустыне - только песок в этой пустыне был не жёлтым, а чёрным, как смоль. А я ползла вперёд, преодолевая сантиметр за сантиметром, и не ведала, что расстояния в пустыне измеряются тысячами миль.

 

 

Глава 9

 

 

Я говорила, что лес необитаем? Значит, ошиблась; скоро мне дали об этом понять, и опыт был не из приятных.

 

Кончилось три дня, как я вышла из города. Не такой уж большой, казалось бы, срок, но я успела совершенно растерять чувство времени и пространства. Часы с отцовского стола, тикающие на запястье, стали для меня оракулом, чьему мнению я подчинялась беспрекословно. Прошло полтора часа? Значит, привал. Ах, три часа... Ну, тогда можно позволить себе легонько перекусить, но только легонько, потому что запасы не бесконечны. Впрочем, желудку все эти измышления были глубоко безразличны. Он устроил настоящий бунт на второй день, требуя свою порцию. Я постоянно чувствовала зверский голод и слышала бурчание в животе. А после прогулок язык прямо-таки прилипал к горлу от жажды; нёбо казалось накрытым соляным наростом. Сидя на рюкзаке, я грезила наяву о куске хлеба и глотке воды. Самое ужасное было в том, что всё было рядом - только протяни руку и достань. Клади в рот, пережёвывай, глотай, насыщайся. Никогда в жизни мне не было так плохо. Даже долгожданные, отмеренные по дозам трапезы не были отдушиной. Единственное, что оставалось после них - дразнящий вкус во рту и горькое недоразумение: "И это всё?". К концу третьего дня я впервые не выдержала и своровала у себя один дополнительный стакан напитка и целый кусок хлеба с сыром. Я плакала, когда с горечью глотала еду, чувствуя кончиком языка ни с чем не сравнимый вкус.

 

В однообразии и рутине путешествия и внутренней сумятице я как-то перестала обращать внимание на то, где нахожусь. Лес превратился в простую декорацию, сцену для путешествия. Дорога иногда виляла в сторону, но твёрдо направлялась в сторону увеличивающегося огонька Маяка. Теперь увеличение было видно невооружённым глазом: не такая разительная перемена, как хотелось бы, но отчётливая. Должно быть, я преодолела за эти три дня миль сорок.

 

Так или иначе, опять пришло время спать, и я с облегчением легла возле пышущего жаром костра. Огонь должен был продержаться три часа, прежде чем я проснусь и не подброшу хвороста. В первый день я спала как убитая, начисто забыв о каком бы то ни было костре. Когда проснулась, пламя давно потухло, и я чувствовала себя цыплёнком, положенным в холодильник. Так и слышала, как трутся со скрипом замёрзшие суставы друг о друга при малейшем движении. Больше я таких оплошностей допускать не собиралась.

 

Сон был глубоким и лишённым видений: должно быть, только такое беспамятство и могло помочь мне восстановить утерянные в ходе прогулки силы. Я не была против, поскольку знала, что такое кошмары. Но мне не нравилось, что время сна для меня оборачивалось несколькими мгновениями. Только у меня тяжелели веки и я удовлетворённо закрывала глаза, потом пшик - и я осознавала, что отдых подходит к концу, костёр еле дышит у моего бока, а ноги превратились от холода в кули, набитые клейстером. Вот и вся радость.

 

Этой ночью всё пошло иначе.

 

Я проснулась с жутким ощущением угрозы. Пробуждение прошло мгновенно и болезненно - сознание рьяно впилось с тело, как, должно быть, впивается верёвка в шею повешенного. Рядом со мной сипел догорающий костёр, дающий слабый алый отсвет. Я этой ночью уже подкладывала хворост. Костёр жив - значит, подниматься рано. Нужно было спать, но я проснулась.

 

"Что случилось?"

 

Что-то стало причиной моего досрочного прихода в себя; вызвало пробирающее чувство, что стоит мне один раз не так шевельнуться, и я буду мертва. Не поворачивая головы, даже не дыша, я стала шарить правой рукой по земле в поисках фонаря. Я помнила, как клала его сюда перед сном...

 

Едва я нащупала кончиками пальцев металлический цилиндр, как услышала над своей головой - совсем близко, - подкрадывающийся шорох. Лёгкая тень на секунду загородила свет костра и скользнула дальше. Я затаилась, положив ладонь на фонарь. Спросонья реакции были заторможены, и на мгновение мной владела уверенность, что если я прикинусь, будто меня не существует, угроза минует сама собой.

 

Но шорох не уходил: наоборот, он становился ближе, нависая надо мной. Были в нём любопытство и осторожность хитрого злодея, который внимательно рассматривает своих жертв, прежде чем начать действие. Я не выдержала; когда шорох приблизился настолько, что я даже могла различить тихое прерывистое дыхание, я вскочила на ноги, проталкивая пальцем переключатель на фонаре. Свет был слабым, потому что я не позаботилась о том, чтобы заменить перед сном выдыхающуюся батарею. Шорох резво подался назад. Я спешно направила колыхающийся луч в его сторону, чтобы не упускать шанса увидеть то, что меня так напугало.

 

Это был волк. Я раньше не видела волков, кроме как по телевизору и на иллюстрациях к книжкам, но не сомневалась ни на секунду. Существо было грязным и исхудалым, размером с большую собаку. Серая шерсть прилипла клочьями и начала облезать, хвост болтался тонким измочаленным веником. Волк не стал убегать далеко - он остановился футах в двадцати и следил за мной оттуда впалыми блестящими глазами. Поразительно, но в первую минуту я испытала именно жалость к этому созданию, а не боязнь.

 

Но потом волк ощерился на меня, обнажив острые клыки, на которые голод никак не подействовал, и меня прошиб холодный пот. Он был голоден - должно быть, животное почти не ело все недели, которые прошли под знаком ночи. Волк потерял чувство страха, после секундного смятения он смело смотрел на электрическое сияние, не собираясь отступать.

 

- Уходи, - сказала я так тихо, что сама не расслышала произнесенное слово. Ноги вроде стояли твёрдо, но плечи и руки била крупная дрожь. В глазах сохранился налёт сна, и я видела волка слегка расплывчато. Когда он сделал шажок вперёд, я отпрянула ровно на то же расстояние, стараясь зайти за костёр. Так он хоть не настигнет меня одним прыжком. Словно разгадав мою хитрость, волк пошёл кругом. Глаза сверкали, совсем как человеческие. Из пасти между языком и клыками закапала тягучая слюна.

 

Мне пришла в голову безумная мысль порыться в рюкзаке, достать оттуда кой-какую еду и подбросить её волку, чтобы он насытился и ушёл, оставив меня в покое. Если что-то и удержало меня от этого отчаянного поступка, то только страх, что стоит мне наклониться над валяющимся на земле рюкзаком, как животное сомкнёт челюсти на моей шее. Я продолжала отступать, лихорадочно зажав фонарь в ладони. Круг, вдоль которого мы описывали дугу, становился уже.

 

- Ну убирайся же... - взмолилась я и тут же едва не грохнулась на землю, споткнувшись о кучу заготовленного хвороста. Куча была довольно жидкой, потому что я уже оттуда брала сучья для дозаправки костра. Я тихо выругалась. Волк на секунду замер, потом прижался к земле. Тощая спина выгнулась, как натянутая пружина. Я всё поняла. Существо готовилось к прыжку. Нужно было что-то придумать, и немедленно.

 

Размахнувшись, я запустила в волка фонарём, который продолжал струить слабое свечение. Волк ловко отпрыгнул в сторону серым комком: только я и видела. Я не стала следить, куда он ушёл, вместо этого наклонилась и дрожащими пальцами выудила большой сук из лежащей передо мной кучи. Подскочив к костру, я ткнула сук одним концом в догорающий костёр. Пламя лениво принялось обгладывать дерево, вверх взвилась тонкая струя дыма.

 

"Давай, загорайся! - мысленно кричала я. - Загорайся же!"

 

Наконец, на конце заплясал разгорающийся огонь. Сук с этого конца был достаточно тонким, и, наверно, вся операция заняла не больше трёх-четырёх секунд. Но мне это время показалось часом. Знаете - когда каждый момент острые зубы могут вцепиться в твою голень и прокусить до кости, секунда способна неимоверно растянуться. Я рывком развернулась, выискивая глазами волка. И увидела его опять на том же месте, в двадцати футах, настороженно наблюдающим за мной. Я гордо продемонстрировала ему импровизированный факел. Волк дёрнул хвостом, стоя на месте.

 

- Видишь? - сказала я срывающимся голосом. - Лучше не подходи. Не советую тебе делать это.

 

Зверь пропустил мои слова ушей и снова стал методично сокращать расстояние. Но на этот раз я оставалась на месте - только сердце билось всё сильнее с каждым отъедаемым волком дюймом. Моя неподвижность, кажется, озадачила его. Трижды волк останавливался, злобно взирая на меня, потом таки находил силы продолжать путь.

 

Всё это время я держала горящий сук почти вертикально, и огонь находился у меня над головой. Когда пепел от дерева начал сыпаться на макушку и обжигать, как растопленный воск, а волк подошёл на критическое, на мой взгляд, расстояние, я решилась - с силой взмахнула суком, опуская косо вниз. Полыхающий кончик прорезал воздух и пронёсся в каких-то жалких дюймах от морды зверя. Должно быть, пара шерстинок обуглилась на его теле. Я от души надеялась на это, когда испускала воинственный вопль и сделала шаг вперёд, проталкивая огонь дальше. Останься волк неподвижным, не избежать ему хорошей прожарки; но его там уже не было. Волк развернулся и пустился рысью обратно в лес, оглушённый, ослепленный. Мелькнуло серое пятно между ближними стволами и слилось с темнотой.

 

Я смотрела на гряду деревьев ещё несколько минут, уверенная, что волк вернётся назад, не заставив себя долго ждать. Но его не было. Должно быть, огонь выбил из зверя весь боевой дух. Когда глаза стали слезиться от напряжения, я позволила себе отвести взгляд от молчаливой темноты и бросила тлеющий сук в костёр. Оглядываясь через плечо, я стала собирать оставшийся хворост и кидать в пламя. Скоро костёр воспылал с новой силой, протягивая к небу ярко-жёлтые языки. Но мне жарко не становилось. Какой бы стороной я ни поворачивалась к теплу, на обратной стороне висел липкий взор тех, кто прятался меж деревьев, выслеживая каждое моё движение.

 

"Был ли волк? - спросила я себя, закрывая глаза. Проникающий отсвет окрашивал темноту в чёрно-багровый оттенок. - Смогу ли я убедить себя в том, что мне просто пригрезилось... что его не было?"

 

Увы, не получалось. Слишком ясны были воспоминания, слишком громко звучал в ушах шорох лап. Возможно, потом я кое-как смогла бы себя обмануть, но пока я знала одно: волк существовал и нанёс мне нежданный визит. А это означало, что лес вовсе не так пуст, как я думала. Мой костёр, мои запасы еды... я сама, в конце концов - всё служило приманкой для изголодавшихся хищников.

 

 

Глава 10

 

 

На хижину я набрела на исходе пятого дня. Это произошло так неожиданно, что я не поверила: внезапно стена искривленных стволов расступилась, открывая глазу фонаря небольшую полянку. Трава, конечно, успела пожелтеть и превратиться в сухую бумагу, но поляна всё же выглядела очень симпатично для уставшего от однообразия взора. Я вскинула голову (за последние дни вошло в привычку во время прогулки смотреть только под ноги) и повела лучом по кругу, изучая овал опушки. Тут-то у меня сердце и забилось: на середине поляны рядом с дорогой стояла хижина. Прямоугольник окна темнел, как дверь в погреб.

 

Пытаясь сохранять спокойствие, я пошла по дороге. Тут и там между травяными стеблями были видны сморщённые шапочки грибов. Грибы встречались и в лесу, но так как я строго придерживалась дороги, то видела их редко. Конечно, я могла сойти с дороги и насобирать несколько штук, но проблема была в том, что, во-первых, я понятия не имела, какие из этих миленьких шляпочек съедобны, а какие ядовиты; во-вторых, грибы успели испортиться со времён последнего заката; в-третьих, после случая с волком меня нельзя было заставить отойти от дороги больше чем на три фута ни за какие коврижки. Так что и сейчас я на грибы не позарилась - передо мной была вещь гораздо более интересная.

 

Конечно, хижина была необитаемая - её построили для удобства проезжающих, чтобы путники при желании могли остановиться и отдохнуть. Это было бревенчатое квадратное строение с потрескавшимся шифером на крыше для защиты от дождя. Между брёвнами клочьями торчал мох, придающий хижине неопрятный вид. Меня это удивило - зимы у нас были довольно щадящими, и я ещё ни разу не видела, чтобы потребовались такие меры для утепления домов. Из шифера торчала ржавая труба дымохода, накренившаяся в сторону. Подойдя ближе, я увидела, что окно украшено крупными трещинами. Всё это не добавляло оптимизма.

 

Но всё-таки я была безумно рада. Мне наконец-то предстояла ночёвка не под открытым небом, а в окружении крепких стен. Не нужно просыпаться каждый час, чтобы следить за костром. Можно забыть о страхе, который опутывает тебя каждый раз в миг пробуждения: всё ли в порядке? не подобрались ли ночные твари, пока я спала? я ещё жива?.. Право дело, хижина стала для меня бесценным подарком судьбы.

 

Ещё одна мысль согревала меня, пока я шла к невзрачному домику: обычно такие стоянки устраивали ближе к середине пути. Значит, если Маяк находится в соседнем городе, то половина дороги осталась за спиной. Я сократила расстояние вдвое без особых приключений.

 

С близкого расстояния хижина казалась ещё более ветхой и забытой. Дверь была плотно закрыта, синяя краска соскоблена с досок. Я прикоснулась к ручке с лёгкой тревогой. Ржавые петли издали ужасающий скрип. Я поморщилась и потянула дверь на себя, поднимая фонарь на уровень глаз. Изнутри тянуло тёплым воздухом. Я увидела дощатый пол, стены, потом луч скакнул на низкий столик, расположенный под окном. Какая-то склянка стояла на столе, рядом распласталась пожелтевшая газета. Из железной печи в форме бочки выходил цилиндр трубы и скрывался под потолком.

 

Я вошла, наслаждаясь теплотой. Дверь хлопнула, заключая меня в укрытие. Как здорово это ощущать - вокруг не бескрайние просторы тьмы, а всего лишь фут-другой, огороженный толстыми брёвнами. И это ТВОЯ территория, и всё у тебя под контролем.

 

"Здравствуй", - мысленно поприветствовала я хижину, продолжая изучать внутреннее убранство. Пара деревянных табуретов, кучка хвороста под печкой... Единственное, что меня огорчило - в лачуге не было кровати, хотя бы простого деревянного топчана. Это место не предназначалось для ночёвки, что уж тут поделаешь. Я вздохнула и подошла к столику. В склянку была вставлена оплывшая свеча, она вся догорела, так что я не стала её зажигать. Зато, когда всмотрелась в газету, лежащую на столе, я вдруг почувствовала лёгкий приступ головокружения. На газете, поверх серого типографского шрифта, были ясно различимые синие буквы.

 

"Тем, кто, может быть, придёт сюда после меня, - прочитала я, наклонившись над столом. - Знайте, что здесь ночевал Тейлор Грант, держащий путь в сторону сигнального огня, который виден на небе. Жаль, что не могу указать точный день своего пребывания здесь, но, кажется, прошло около двух недель или чуть больше с начала темноты. Иду медленно, потому что серьёзно поранил ногу четыре дня назад, и если вы прочитаете это довольно скоро, то у вас есть хорошие шансы догнать меня и присоединиться к моей скромной компании. Очень прошу вас сделать это, потому что я больше не могу быть один. Вместе нам будет гораздо лучше. Извините, что не могу оставить вам помощь - каждая крошка хлеба у меня на счету, как и капля воды. Но я собрал для вас сухой хворост, чтобы разжечь огонь в печи. Отдохните как следует и догоняйте меня. Думаю, у сигнального огня есть люди, и наша ближайшая цель - добраться до него. О происходящем вокруг я не имею ни малейшего понятия... как, должно быть, и вы."

 

Размашистая подпись, больше похожая на помарку - и под ней ещё одна строка, добавленная, должно быть, перед самым уходом:

 

"Берегитесь зверей. Я видел в лесу хищников. Волков и медведя. Не теряйте бдительности."

 

Медведя? Я почувствовала отвратительное посасывание под ложечкой. Откуда в нашем лесу медведь? Сколько я ни росла, ни разу не было слухов о том, что в нашем лесу водятся медведи. Да и про волков я ничего не слышала, но они - другое дело. А медведи...

 

Встряхнувшись, я перечитала записку, нанесённую поверх старого репортажа о футбольном матче. Звучное имя проникало в сердце - Тейлор Грант. Я попыталась представить этого человека здесь, всего за несколько дней до моего прихода, сосредоточенно пишущим послание. Каков он? Молод или стар? Коренаст иль сухощав? И что случилось у него с ногой?.. Тысячи вопросов роились в мозгу, точно армия термитов. Мне захотелось выскочить из домика и бежать дальше сломя голову, догонять загадочного Тейлора Гранта, пока он не ушёл далеко. Если бы я набрела на хижину под "утро", возможно, я бы так и сделала. Но сегодня я прошла немалое расстояние, и ноги недовольно стонали от одной мысли о дальнейшей прогулке.

 

Я повернулась к печке и внимательно рассмотрела любовно разложенные на полу ветки и сучья. Нет нужды выходить за хворостом и заново подставляться под ветер и напирающий со всех сторон сгущённый холод. Тейлор Грант уже постарался за меня. Я была не одна в этой затянувшейся ночи.

 

Тем вечером я была почти счастлива. Я сидела на настоящем стуле за настоящим столом в тепле, ела двойную порцию бутерброда и читала газету, вслушиваясь в потрескивание горящих веток. Пламя придавало стенам уютный золотистый отсвет. Время от времени я снова возвращалась к давешней записке, и перечитывала с замиранием пульса - уже не вникая в смысл слов, а наслаждаясь одним её существованием. Наверное, этот вечер стал лучшим за всё время моего нелёгкого путешествия. Больше таких не выпадало.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Продолжение, скорее всего, на этом форуме выкладываться не будет, но можете поискать, если пожелаете, на моём сайте (ссылка в подписи).

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Я буду немножко мониторить ваш сайт, ожидая продолжения %) Стиль и идея действительно интересные.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Kenny McKomick, маэстро, вы гений!!! Как это я раньше не заходил сюда? Только начал читать но мне оч нравится!!!

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите в него для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!

Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.

Войти сейчас

×